Заклинатель - Эванс Николас - Страница 65

Отец был веселым щедрым человеком, он один считал, что она на что-то годится. Со времени его смерти вся ее жизнь была подчинена одному: во что бы то ни стало доказать, что он не ошибался. И в школьные дни, и позже – в студенческие, в голове у нее была одна цель – показать этим сукиным сынам, кто она есть.

На какое-то время после рождения Грейс она успокоилась. Это розовенькое личико, беспомощно прильнувшее к ее груди, привнесло в ее душу покой – казалось, с гонкой покончено. Пришло время самоопределяться. Теперь, сказала себе Энни, я могу наконец быть самой собой, а не тем, кого во мне видят. А потом у нее случился выкидыш. Потом еще один, и еще, и еще – неудача следовала за неудачей, и вскоре Энни опять превратилась в бледную измученную девочку, прячущуюся за рододендронами. Что ж, она им уже показала раньше и покажет опять!

Но так было не всегда. Когда она работала для «Роллинг Стоун», в средствах массовой информации ее называли «блистательной и страстной». Теперь, перевоплотившись в главу собственного журнала, – в свое время она клялась, что никогда не займется такой работой, – Энни сохраняла первый эпитет, но второй – «страстная» – журналисты заменили на «безжалостная», признав, что былое пламя стало больше походить на холодный огонь. Энни и сама подчас удивлялась собственной жесткости, которую она часто проявляла на новом месте.

Прошлой осенью она встретила бывшую подругу, в свое время они вместе учились в частной школе, и когда Энни рассказала ей, как лютует в журнале, та рассмеялась и напомнила, что в школе Энни играла в спектакле леди Макбет. Энни никогда не забывала свой актерский опыт, считая в глубине души, что сыграла роль хорошо.

– Помнишь, как ты окунала руки в ведро с жидкостью, имитировавшей кровь, и начинала монолог – «Прочь, проклятое пятно…»? Руки у тебя были обагрены до самых локтей.

– Как же! Ничего себе пятнышко.

Энни рассмеялась, а расставшись с подругой, долго думала, насколько соответствует ей этот образ, пока наконец не решила, что нет, он не имеет к ней никакого отношения: леди Макбет делала все ради мужа, а не ради собственной карьеры. На следующий день, как бы подтверждая эту мысль, она уволила Фенимора Фиске.

Сейчас, пользуясь сомнительными преимуществами вынужденной изоляции, Энни размышляла о своих прошлых деяниях и о тех комплексах, которые их породили. Кое-что всплыло в ее памяти еще тем вечером в Лит-Бигхорне, когда она, привалившись к памятнику с высеченными именами погибших, неудержимо лила слезы. Здесь же, на другом конце страны, все припомнилось с предельной ясностью, словно сама весна вызвала к жизни прошлое, открывая все новые тайны. Шел май, и на глазах утратившей покой Энни мир вокруг постепенно согревался и зеленел.

Она ощущала себя частью этого мира, – но только когда рядом был Том. Еще три раза подводил он к дверям домика лошадей, и они с ним ехали в те места, которые Том хотел показать ей.

Теперь Дайана всегда по средам забирала Грейс из клиники, а иногда и в другие дни – когда она или Фрэнк отправлялись в город. Тогда Энни с нетерпением ждала звонка Тома с предложением покататься, а дождавшись, старалась приглушить так и прорывающуюся в голосе радость.

Разговаривая на днях по телефону с редакторами, она случайно бросила взгляд наружу и увидела Тома, который вел к дому Римрока и молодого жеребца, уже оседланных. Она тут же потеряла нить дискуссии и только с трудом через какое-то время осознала, что ее нью-йоркские собеседники замолкли.

– Энни, что с тобой? – спросил один из старших редакторов.

– Простите, – извинилась Энни. – Какие-то помехи. Я не расслышала последнюю фразу.

Переговоры еще не закончились, когда Том возник на крыльце, и Энни махнула рукой, приглашая его зайти. Сняв шляпу, он вошел в дом, и Энни одними губами попросила подождать, а пока выпить кофе. Он так и поступил и, усевшись на подлокотник, ждал, когда она закончит.

На столике лежали последние номера ее журнала, и Том, взяв один, стал его листать. Увидев ее имя, шедшее первым наверху страницы, где перечислялись сотрудники, он изобразил на лице почтительную мину. И тут же заулыбался, раскрыв журнал на статье Люси Фридман о моде, озаглавленной «Новые веяния в рабочей одежде». Манекенщицы, привезенные в арканзасскую глубинку, демонстрировали на фотографиях туалеты, как говорится, «на натуре» – в окружении мрачных, накачанных пивом верзил с татуировками на теле; из окон пикапа неподалеку торчали дула винтовок. Энни не понимала, как в таком окружении не простился с жизнью их фотограф, не упускавший случая бросить вызов обществу – он подводил тушью глаза и хвастал металлическими колечками на сосках.

Минут за десять до конца совещания Энни, остро чувствующую присутствие Тома, охватило непривычное для нее смущение. Она вдруг поняла, что изъясняется каким-то странным языком, более напыщенным, что ли, и тут же почувствовала себя идиоткой. Люси и все остальные, кто сидел сейчас в нью-йоркском офисе у телефона, должно быть, не понимали, что с ней происходит. Когда совещание наконец закончилось, Энни повернулась к Тому:

– Простите, что задержала вас.

– Ничего. Мне нравится смотреть, как вы работаете. Кроме того, теперь я знаю, что надо брать с собой из одежды, когда отправляешься в Арканзас. – Он бросил журнал на кушетку. – Занятная у вас работа.

– Это не работа, а сплошная головная боль.

Энни уже оделась для верховой езды раньше, и они тут же направились к лошадям. Энни сказала, что хотела бы немного опустить стремена, и Том показал, как это делается: сама она не привыкла к таким ремешкам. Чтобы научиться, Энни подошла совсем близко к этому мужчине, впервые ощутив его запах – теплый и чистый аромат кожи с легкой примесью неизвестного ей мыла. Их плечи слегка соприкасались, но ни один не отстранился.

Этим утром они поехали к южной речке и медленно поднимались вверх по течению к тому месту, где, по словам Тома, жили бобры. Но увидели они только два новых островка – замысловатые постройки – и никаких следов самих строителей. Спешившись, Энни и Том сели на выбеленный за зиму ствол упавшего тополя, а лошади тем временем, прильнув к своему отражению, пили из реки.