Миллионы женщин ждут встречи с тобой - Томас Шон - Страница 47

Но меня волнует немного другое. Смогу ли я — учитывая похотливую натуру и зависть к казановам — не изменять Клер?

Мой очередной пунктик, внушительных размеров заскок — мое детство. Родители. Я имею в виду собственного отца и его повадки (которые запросто могли передаться и мне).

Попытаюсь разгадать эту зубодробительную головоломку.

Для большинства людей первые воспоминания об отце связаны с его присутствием: самый низкий голос в квартире, небритая физиономия над кроваткой, чей-то высокий крепкий силуэт за спиной матери. Я же запомнил отсутствиеотца. Оно принимало самые разные формы. Помню, как он часто запирался в кабинете и работал. Когда мне хотелось задать ему какой-нибудь вопрос (о муравьях в саду, о примерном размере саблезубых тигров), я осторожно приоткрывал дверь. Но отца там не видел.

Отчасти из-за сигарет: дыма в комнате было столько, что и стен не разглядишь. Но основной причиной была его недоступность. Мать постоянно твердила, что работа отца — его писанина — настолько важна, что его ни в коем случае нельзя отвлекать. А так как работал он всегда, то мы не смели к нему и подойти.

Иной раз отец отсутствовал по более серьезным и трагическим для семьи причинам. С самого раннего возраста я уяснил, что мои родители совершенно не подходят друг другу. Мама — смелая, любящая и прагматичная изобретательница, папа — рассеянный, безразличный, высокоинтеллектуальный ловелас. Он даже боялся обниматься, а мама это обожала. Их объединяло только одно: оба слишком рано поженились, и оба были родом из Корнуолла (правда, потом мы переехали в Херефордшир).

Ничего удивительного, что отец начал гулять. Практически сразу после свадьбы он принялся флиртовать со случайными женщинами. Флирт перерос в обман, а потом и в полноценные отношения на стороне, часто со студентками. Мы почти не видели его дома и никогда не знали, в каком настроении он придет и придет ли вообще, не говоря уж о том, сколько внимания уделит нам.

Странно и, вероятно, неправильно, что от такого пренебрежения мы с сестрой еще больше хотели отцовской любви. Мама лезла вон из кожи, чтобы сохранить семью, заботилась о нашем психическом и физическом здоровье, однако общаться мы желали только с папой — просто потому, что очень редко его видели. Он неизменно сохранял загадочную, непроницаемую харизму человека, чьи важные мысли выше нашего понимания.

Нас очень ранило то, что он почти ничего не знал о своих детях. Помню, однажды (мне тогда было пятнадцать) я с интересом смотрел по телику регби. Вошел папа. Он молча стоял в дверях, окутанный сигаретным дымом. Как обычно. А потом смерил меня удивленным взглядом: «Я и не знал, что тебе нравится регби». Я чуть со стула не грохнулся. «Пап, я играю в регби за нашу школу. Уже четыре года!» Мне бы очень хотелось сказать, что отец почувствовал себя виноватым. Увы, он просто изумленно кивнул, словно с ним только что поделились интересным фактом из римской мифологии. И ушел, вернулся к работе.

«Свободный брак», который практиковали мои родители, привел к довольно странному поведению с моей стороны. У отца были подружки, у мамы со временем завелись приятели, и я решил, будто это правильно. Примерно в десятилетнем возрасте я начал оставаться у друзей с ночевкой и часто спрашивал их: «А где живет любовница твоего отца?» Точно это нормально. Но для провинциальной Англии того времени это было не нормально. Реакция друзей на подобные вопросы давала понять, что семья у меня незаурядная.

Мама делала все, чтобы мы были здоровы, хорошо учились и не унывали. Однако со временем семейные противоречия захватили и нас, былая мнимая веселость улетучилась.

Катализатором перемен послужило одно немаловажное событие: отец поселил в нашем доме любовницу. Это было последней каплей для матери: она закатила истерику. Девчонка быстро удрала, но сделанного, как известно, не воротишь. Я часто слышал, как мама плачет, запершись у себя в спальне, — прежде такого не бывало.

Я неизбежно начал презирать отца. Если раньше я придумывал для него какие-то жалкие оправдания (родители слишком рано поженились и прочее), то теперь он казался мне слабаком и эгоистом. Мамины уговоры больше не действовали, и плевать я хотел на отцовскую «творческую личность». Я ожесточился и больше всего на свете мечтал убраться из дома.

К счастью, подвернулась учеба в Лондоне, и я уехал. Но в мои шальные студенческие годы мама не сидела на месте. Однажды утром она сообщила сестре, что наконец-то встретила порядочного человека и выходит за него замуж (родители к тому времени были разведены, просто жили вместе — еще более поразительный уговор с их стороны). Несколько месяцев спустя мама собрала чемоданы и поселилась у другого мужчины.

Отец, как ни странно, взбунтовался. Он снова сделал матери предложение и объявил, что больше никогда ей не изменит. Сказал, что не может без нее жить.

Мама — героиня! — была непреклонна. Как-то раз я приехал домой, где она больше не жила, и застал отца за телевизором. Он смотрел детскую передачу. С утра пораньше. Мамин отказ вогнал его в депрессию.

Понятное дело, я волновался за папу, хотя внутри злорадствовал — наконец-то справедливость восторжествовала! Что посеешь, то и пожнешь, а ты как хотел, папочка? Он мало-помалу приходил в себя и даже поселился у новой любовницы (все еще чувствуя за собой вину), а мое легкое презрение никак не пропадало. Правда, со временем оно исчезло, но тут я вдруг понял, что могу извлечь из отцовой вины пользу. В свободное от хандры и воспитания детей время (именно тогда он сообщил, что на другом конце города живет наш двенадцатилетний братик) отец продолжал писать книги. Одна из них стала очень популярной в Америке, и впервые в жизни денег у него появилось хоть отбавляй. А у меня, в свою очередь, было множество задумок, как их потратить. Еще я знал, что отец до сих пор чувствует себя виноватым перед нами, поэтому не сможет отказать в десятке фунтов. Я звонил — он отстегивал денежки. Снова и снова. При этом я отдавал себе отчет, что он пытается искупить вину, смягчить угрызения совести. Но мне было плевать.

Нездоровые были отношения: я презирал собственного отца (хотя любил его и уважал то, что он делает). Папа же никак не мог избавиться от вины и понимал, что его попросту эксплуатируют. Он отстранился от нас, и душевную близость было не вернуть. Ужас, одним словом.

А потом вмешалась судьба. В свои двадцать с хвостиком лет я по уши вляпался в дерьмо. Принимал наркотики, нарушал закон, шел на самые рискованные авантюры и все прочее. Мое нигилистское отношение к жизни — к черту все, давайте веселиться! — явилось, вероятно, результатом воспитания. Хотя не исключаю другой вариант: я был круглый идиот. Так или иначе, когда я закопался в дерьмо почти с головой — лет в тридцать, — на горизонте возник отец. Он мне помог. И не только финансово. Он помог эмоционально. Принял меня, когда я совсем запутался. Пытался со мной поговорить, когда я стоял на самом краю. Сделал все, черт побери, на что был способен! И пусть в конце концов мне пришлось расхлебывать кашу самому — все равно я очень благодарен ему за старания. Тогда я пересмотрел свои взгляды на себя и на свою семью.

Итак, со временем пропасть между нами — его вина и мое презрение — исчезла. Сейчас у нас прекрасные отношения: дружеские, разумные, теплые, эдакие исконно английские. Хотя иногда папа перегибает палку и рассказывает слишком много. К примеру, он сообщил, что давно не занимался «взрывным» сексом с женой (четвертой по счету). Моему отцу сейчас семьдесят один.

Собственно, к чему я все это? Дело в том, что я люблю отца, тем не менее знаю (потому что видел своими глазами и испытал на собственной шкуре) его темную сторону. Он был бабник и эгоист, а в моих жилах течет его кровь. Яблоко от яблони, сами понимаете… Я ведь действительно могу быть жутким эгоистом и тем еще волокитой. Итак: если я женюсь, то сохраню ли верность Клер? Не стану ли обращаться с ней так же, как отец обращался с матерью? Господи, только не это! Я не хочу слышать, как она плачет у себя в комнате, я не хочу быть причиной ее слез!