Год нашей войны - Свэйнстон Стеф - Страница 71

Гончий потянул меня за рукав и, кивнув в сторону хозяина, прошептал:

– Что нам делать?

– Думаю, стоит оставить его в одиночестве.

– Мы можем помочь?

– Нет, вряд ли. Идем.

Мне все это напоминало кризис среднего возраста. Я забрал одну из ламп и оставил Молнию протирать колени у надгробия давно почившего брата.

На кухне Гончий разлил вино в грубые глиняные кружки и разложил хлеб на треснутой тарелке, после чего мы молча принялись за еду. Я попытался разговорить его. "адо признать, что если бы он знал всю правду, то вряд ли посчитал меня достойным своего внимания. Однако врожденное почтение все же возобладало над неприятным осадком, оставшимся после недавних потрясений.

– Я так рад, что я – не эсзай, – было все, что он сказал.

– Теперь нужно искать Тумана в гавани, – не в тему проговорил я. – Следы ведут именно туда.

– А мне очень хочется найти свою семью, перебравшуюся в Хасилит, – признался Гончий. – Моя жена и сын стали беженцами. Мне страшно думать о том, что Насекомые сделали с дворцом.

Я подумал: а получился бы из Гончего хороший эсзай? Его открытое, честное лицо лучше всего прочего свидетельствовало о спокойном и уравновешенном нраве. Насколько другим мог бы быть Лучник, победи он тогда Молнию. Я стал расспрашивать Гончего о его семье, и он явно начал отвечать с большей охотой. По ходу разговора я разделил между нами яблоки и плитку марципана, которую нашел на одной из полок. Пища, с удовольствием принятая организмом, пробудила к жизни дурь, все еще бурлившую в крови, и меня снова зацепило. Когда Гончий начал на меня коситься, я понял, что слегка хватил через край, и решил ненадолго заткнуться.

Поэтому тот ужас, который внезапно захлестнул меня с головой, я поначалу приписал воздействию наркотика. Я как раз поднимал кружку, когда меня словно ударило молнией, и я чуть не свалился со стула. Острое чувство невосполнимой потери. Миллионы окон распахнулись настежь, и ледяная буря накрыла меня. Я схватился за край стола и дико заорал.

– В чем дело? – Глаза Гончего расширились.

Я не знаю. Правда. От дури такого никогда не бывало. Дорога в Перевоплощение тоже была иной. На мгновение мне показалось, будто я порвался и все, что находилось внутри, вытекло наружу. Весь мир затопила безысходность и удушающая пустота. Так случается, когда долго смотришь на звезды, а потом небо словно начинает вращаться, и тебя затягивает в эту бешеную круговерть, раздирая на миллионы крохотных кусочков.

И вдруг окна захлопнулись.

Все кончилось.

Я сидел, глупо моргая, и, к собственному удивлению, чувствовал себя абсолютно нормально. В очаге потрескивал огонь, во рту был привкус марципана.

– В чем дело? Комета? – В голосе Гончего звучал неприкрытый страх.

Оглядевшись, я увидел, что выронил кружку и вино разлилось по столу. Я находился посреди ледяной бесконечности не более секунды.

– Оно… Оно слишком огромно.

В дверном проеме появился Молния. Он явно был в панике.

– Янт! Вот ты где!

– Ты тоже это почувствовал? – спросил я.

– Конечно, – кивнул он.

– Почувствовал что? – Гончий по-прежнему ничего не понимал.

– Круг разорвался, – ответил Молния. – Одного из нас больше нет. Он мертв. Один из эсзаев… На мгновение я подумал, будто это Янт… Мне следовало бы догадаться, что с Кометой сейчас все в порядке.

Сейкер потер глаза, размазав грязь по всему лицу. Он как-то вдруг осунулся и постарел. И это при том, что у него было больше опыта, чем у меня, ибо он уже проходил через это раньше.

– Терн?

Я вскочил на ноги. Черт, мне не следовало покидать ее. Мне нужно было находиться рядом с ней все время.

На несколько мгновений Молния полностью отрешился от реальности, пытаясь уловить отзвуки присутствия остальных членов Круга и приглушенный рокот времени, которое император разделил между всеми нами, чтобы сохранить нам жизнь. Я не мог этого сделать, поскольку для таких вещей требовались столетия практики.

– Это не Терн. Почему это должна быть Терн? – Лучник выглядел удивленным. – Идем, Гончий, идем! – Он схватил яблоко со стола и зашагал прочь.

Мне представился Торнадо, окруженный Насекомыми в темном Лоуспассе и сражающийся из последних сил. Я видел, как он один – потому что все его люди погибли – рубится с тысячами и они одолевают его. Но даже израненный и поверженный на землю, он вместе с предсмертным хрипом бросает вызов тварям.

После всех этих переживаний мне было по-настоящему дурно, однако Молния уже развил деловую активность.

– Янт, риданнская ты ошибка! Сейчас твоя помощь просто необходима.

– Да, да, – раздраженно буркнул я, не в силах избавиться от тягостного ощущения, что умерла какая-то частичка меня. И от этой потери мне было ужасно одиноко. Я снова почувствовал себя смертным, а заодно понял, какую муку испытывает Круг, теряя меня.

– Все изменится! – пообещал Молния особняку и со смешанным чувством печали и гордости посмотрел на могильную плиту, под которой покоился Перегрин. – Нужно спустить флаг Тумана.

Он вынул одну из своих длинных стрел и, бросив цепкий взгляд на голубое полотнище, почти мгновенно прицелился. Первым же выстрелом Молния перебил правую цепь, и флаг, словно тряпка, повис на оставшейся. Второй стрелой он довершил дело – стяг упал на белые ступеньки, укрыв их темно-голубыми и золотистыми складками.

– Теперь Перегрин – мой, – оживленно воскликнул Молния, перевесив почти пустой колчан на поясе. – Надеюсь, на пути к гавани мы не встретим Насекомых.

Гавань, где до нас могли добраться эти огромные волны, была последним местом, куда я хотел бы попасть. Океан представлялся мне гигантским зверем с серо-зеленым брюхом и белой от пены пастью. Вода обладала разумом и крайне непостоянным характером – иногда она притихала, но всегда была готова к прыжку. Я понимал законы, управляющие ветрами, и мог предугадать их настроение, но что задумывало море, предсказать я был не в силах. Намочив крылья и не имея возможности совершать в воде свои акробатические трюки, я бы тут же утонул. Ветер был слишком сильным, а океан – слишком чужим. Я недолюбливал лошадей, мне недоставало моего ледоруба, и я очень хотел подняться в воздух. Мои способности были здесь никому не нужны, и мне приходилось таскаться за Сейнером подобно его лакею, а не эсзаю. Не лучшая доля для Вестника императора и единственного существа в Четы-рехземелье, знавшего правду о Насекомых.

Следуя за Молнией и слушая цоканье лошадиных копыт по булыжнику мостовой, а потом мерзкое чваканье снега, перемешанного с грязью, я думал о том, как же мне прекратить эту глупую погоню. Мне ничего не приходило в голову, по крайней мере пока у Молнии были стрелы. Я решил, что в любом случае дождусь его следующего шага, дабы сообщить о нем императору. Я повременю, пока Молния и Гончий доберутся до гавани, и оставлю их там – и пусть, черт их возьми, сами находят путь из объятий моря.

Ветер, такой же сильный, как и раньше, напал на нас на выезде из леса. В его вой органично вплетались крики чаек, а также бесконечный грохот и шипение волн. На берегу валялись перевернутые панцири Насекомых, полусгнившие бревна, комки водорослей и прочий вонючий мусор, принесенный морем. Несколько свободных от поклажи лошадей стояли в конце тропы. Мы подъехали к пристани, но и там никого не было. Бревенчатые лодочные амбары, магазины и другие здания опустели.

– Хозяева все бросили и ушли, – пробормотал Молния.

Он повел свою лошадь вдоль берега к главному пирсу, потребовав, чтобы мы с Гончим следовали за ним. Невозможно. На досках пирса плескалась вода, иногда даже скрывая подковы лошадей. Сток был забит водорослями и опавшей листвой, а само море, казалось, уже навсегда утратило свою прозрачность. Я вперил взгляд в гриву своей лошади, понадеявшись, что она сумеет найти правильный путь. У меня сложилось ощущение, будто этот кошмар длился по меньшей мере несколько часов.

– Взгляни, Янт.