Свободная любовь - Сандерс Гленда - Страница 20

      Дори нагнулась, чтобы прочитать ценник на колыбели, и поежилась.

      — Это же ручная работа, — произнесла будто в защиту женщина.

      — Мы просто ходим и смотрим, — вмешался Скотт. Дори покосилась на него, и он поднял бровь. — Разве не так?

      — Да, — неуверенно ответила Дори. — Да, мы только смотрим.

      — Если вам еще что-нибудь понравится, я буду у кассы, — проговорила владелица магазина.

      Когда она отошла и уже не могла их слышать, Скотт повернулся к Дори.

      — Надеюсь, ты не собираешься покупать ее?

      — Не знаю. Что-то в ней... она такая славная. — Она провела пальцем по внутренней стороне вырезанного сердца. — Я... Скотт, я чувствую любовь, которую вложил в нее мастер.

      — Но хозяйка сказала, что она непрактична.

      — Практичность еще не все. Как она сказала, покупать антиквариат — это все равно что влюбиться. Здесь все решает сердце.

      — Триста долларов — весьма сердечная сумма.

      Бросив на колыбель последний долгий взгляд, Дори пожала плечами и отвернулась.

      — Возможно, ты прав.

      Скотт обнял ее за плечи, как бы утешая.

      — Пойдем. Я хочу показать тебе открытку.

      — Спустя несколько минут они зашли в магазин

      «Все для рукоделия», где узоры для вышивания украшали высокую елку, а ароматические свечи распространяли в воздухе запах хвои и пряностей. Под деревом были разбросаны игрушечные медведи разных размеров, все тщательно одетые в костюмы конца девятнадцатого — начала двадцатого века.

      Дальше стояла корзина, задрапированная коричневой тканью под нору в земле, и вокруг нее разместились десятки зайцев. Большие, средние и маленькие, белые, рыжие, коричневые, все с висячими ушами на розовой атласной подкладке. Мордочка каждого зайца имела свое особое выражение. Дори подняла небольшого рыжего зайца, одетого в комбинезон из хлопка с коленкоровой заплатой под хвостом. Его уши доставали до колен, на мордочке были веснушки и вышитая улыбка, такая перекошенная и простодушная, что невозможно было не улыбнуться в ответ. На нем был ценник в пятьдесят пять долларов.

      — Грабеж среди бела дня, — возмутился Скотт.

      — Это ручная работа, — пояснила Дори, читая ценник в виде морковки, свисающей с шеи зайца. — Посмотри! Каждому зайцу художник сделал индивидуальную мордочку.

      — Все равно это грабеж.

      Дори прижала зайца к груди.

      — Я обниму его, поцелую и назову Джорджем, — поддразнила она Скотта.

      — Ты шутишь. Мы ведь собирались покупать подарки к Рождеству.

      — Это и будет рождественским подарком.

      — Зайцы вряд ли придутся по вкусу Аделине.

      — Это не для Аделины. Это для малыша.

      — Для ма?..

      Дори бросила на него сердитый взгляд.

      — Что случилось, мистер бухгалтер? Ты что, не можешь произнести это слово? Всего два слога. Малыш.

      — Дори, будь благоразумна, — сказал Скотт, пытаясь говорить шепотом, чтобы не привлекать внимания других покупателей.

      — Мне совсем не хочется быть благоразумной, — прошептала в ответ Дори. — Я не должна быть благоразумной. Я беременна. Матерям прощаются маленькие человеческие сентиментальные чувства. Ты глядел на колыбель и видел только кусок дерева. Я же видела в ней мирно спящего младенца.

               Она сунула ему под нос зайца.

      — Ты смотришь на этого зайца и видишь только ценник в пятьдесят пять долларов. Я же вижу крошечные ручки, обнимающие его и таскающие за уши. Я вижу ребенка и зайца, лежащих рядом в кроватке.

      Вновь прижав зайца к груди, она потрогала его за уши и печально вздохнула.

      — Да, Скотт, я собираюсь купить Джорджа для моего ребенка. Нашего ребенка. Но я не собираюсь завертывать его в бумагу. Я посажу его в изголовье своей кровати, чтобы составить ему компанию до того времени, когда появится малыш. И я почувствую себя ближе к ребенку, когда буду обнимать зайца и разговаривать с ним.

      Она подавила рыдания.

      — Мне нужно с кем-то разговаривать, Скотт. Я совсем одна сейчас, потому что мой лучший в мире друг, словно страус, настойчиво прячет голову в песок и притворяется, что ребенка не существует.

      — Дори. Господи, Дори... — Он протянул к ней руку, но она увернулась и бросилась к кассе. Он нагнал ее, когда она встала в очередь, и сказал: — Извини.

      Напряженные плечи и крепко стиснутые губы выдавали сильное волнение, которое она пыталась скрыть.

      Скотт, чувствуя себя побежденным, выдохнул:

      — Прости меня, Дори. Позволь мне купить эту игрушку для... — Он все еще не был готов произнести заветное слово.

      Дори повернулась к нему спиной, по-прежнему крепко прижимая зайца к груди.

      — Это... Я хочу купить его сама, — произнесла она. — Это очень личное.

      — Хорошо, пусть будет по-твоему, — сказал он, признавая ее упрямство и уступая чувству независимости, которое было неотъемлемой чертой ее характера, так же как волосы, нос или пальцы на руках и ногах. — Если я тебе понадоблюсь, я буду в книжном магазине.

      Продолжая стоять к нему спиной, она молча кивнула. Он хотел коснуться ее, но побоялся, что в этой напряженной ситуации они оба могут потерять контроль над собой. Поэтому вместо того, чтобы положить ей руки на плечи, он спрятал их в карманы, плечом открыл дверь и вошел в магазин, где его приветствовал звон колокольчиков.

      Прошло пять, десять, пятнадцать минут, но Дори так и не присоединилась к нему. Наконец, обеспокоенный, он кивнул продавцу, давая понять, что не нашел ничего подходящего, и отправился на поиски Дори. Вместе с другими покупателями она стояла у края тротуара, наблюдая за тем, что происходило около особняка. Он приблизился к ней, встал за спиной и заглянул через плечо.

      На крыльце особняка пара в официальных свадебных одеждах викторианской эпохи стояла напротив священника в черной сутане. Сопровождающие веером расположились вокруг крыльца, словно яркие цветочные лепестки, а приглашенные на свадьбу гости рассыпались по лужайке, будто выпавшие из корзинки цветы.

      Скотт обеими руками обнял Дори за талию и непроизвольно вздохнул, когда она прислонилась к его груди. И трио расположившихся на крыльце музыкантов, словно только и ждали этого, заиграли свадебный марш Мендельсона. Скотт освободил одну руку, чтобы большим пальцем вытереть слезу у нее на щеке. Она улыбнулась и повернула голову, чтобы видеть его лицо.

      — Свадьбы всегда так сентиментальны. Стоящая рядом женщина подняла к носу платок и высморкалась.

      — И не говорите. Я всегда плачу, даже если не знаю тех, кто венчается.

      — Все так романтично, — заключила другая зрительница, обращаясь к своей спутнице. — Особняк, деревья, музыка.

      Скотт поцеловал волосы Дори.

      — Мороженое или едем домой?

      — Мороженое, — ответила Дори, и они направились к павильону с мороженым.

      Оставшуюся часть дня и за ужином они почти не разговаривали, а если и говорили, то не вспоминали сцену в магазине. Так продолжалось до поздней ночи. Они приняли душ каждый в отдельности, и Дори, ссылаясь на усталость, отклонила попытки Скотта заняться любовью, хотя и не протестовала, когда он положил ей руку под голову, и свернулась около него так, как обычно делала, когда они спали вместе.

      И лишь услышав ее ровное дыхание, когда она уже засыпала, он нашел в себе силы заговорить. Он назвал ее по имени, она теснее прижалась к нему и чувственно в полусне пробормотала:

      — Ммм.

      — Сегодня, — сказал он, — в Миканопи, когда ты наблюдала за свадьбой... ты... ты хотела, чтобы это происходило с тобой, правда?

      Серьезность, с которой он задал вопрос, заставила Дори проснуться. Ее глаза широко раскрылись в темноте спальни.

      — На свадьбе каждый мечтает об этом, — сказала она. — В этом прелесть и эмоциональная сторона события.