Во весь голос - Маяковский Владимир Владимирович - Страница 27

В царевых дворцах —

                                         мужики-санаторники.

Луна, как дура,

                             почти в исступлении,

глядят

            глаза

                      блинорожия плоского

в афишу на стенах дворца:

                                                   «Во вторник

выступление

товарища Маяковского».

Сам самодержец,

                                 здесь же,

                                                  рядом,

гонял по залам

                             и по биллиардам.

И вот,

           где Романов

                                   дулся с маркёрами,

шары

           ложа́

                    под свитское ржание,

читаю я

               крестьянам

                                     о форме

стихов —

                 и о содержании.

Звонок.

               Луна

                         отодвинулась тусклая,

и я,

       в электричестве,

                                       стою на эстраде.

Сидят предо мною

                                    рязанские,

                                                         тульские,

почесывают бороды русские,

ерошат пальцами

                                 русые пряди.

Их лица ясны,

                            яснее, чем блюдце,

где надо – хмуреют,

                                       где надо —

                                                            смеются.

Пусть тот,

                   кто Советам

                                          не знает цену,

со мною станет

                             от радости пьяным:

где можно

                    еще

                            читать во дворце —

что?

        Стихи!

                     Кому?

                                  Крестьянам!

Такую страну

                         и сравнивать не с чем, —

где еще

              мыслимы

                                подобные вещи?!

И думаю я

                    обо всем,

                                      как о чуде.

Такое настало,

                            а что еще будет!

Вижу:

           выходят

                           после лекции

два мужика

                      слоновьей комплекции.

Уселись

               вдвоем

                             под стеклянный шар,

и первый

                  второму

                                 заметил:

– Мишка,

оченно хороша —

эта

      последняя

                          была рифмишка.

И долго еще

                        гудят ливадийцы

на желтых дорожках,

                                        у синей водицы.

Письмо к любимой Молчанова, брошенной им,

Слышал —

                     вас Молчанов бросил,

будто

           он

                предпринял это,

видя,

          что у вас

                           под осень

нет

       «изячного» жакета.

На косынку

                       цвета синьки

смотрит он

                      и цедит еле:

– Что вы

                   ходите в косынке?

да и…

           мордой постарели?

Мне

         пожалте

                         грудь тугую.

Ну,

      а если

                  нету этаких…

Мы найдем себе другую

в разызысканной жакетке. —

Припомадясь

                          и прикрасясь,

эту

      гадость

                    вливши в стих,

хочет

           он

                марксистский базис

под жакетку

                        подвести.

«За боль годов,

за все невзгоды

глухим сомнениям не быть!

Под этим мирным небосводом

хочу смеяться

и любить».

Сказано веско.

Посмотрите, дескать:

шел я верхом,

                          шел я низом,

строил

             мост в социализм,

не достроил

                       и устал

и уселся

                у моста́.

Травка

             выросла

                             у мо́ста,

по мосту́

                 идут овечки,

мы желаем

– очень просто! —

отдохнуть

                    у этой речки.

Заверните ваше знамя!

Перед нами

                       ясность вод,

в бок —

               цветочки,

                                  а над нами —

мирный-мирный небосвод.

Брошенная,

                       не бойтесь красивого слога

поэта,

            музой венча́нного!

Просто

              и строго

ответьте

                на лиру Молчанова:

– Прекратите ваши трели!

Я не знаю,

                    я стара ли,

но вы,

            Молчанов,

                                 постарели,

вы

     и ваши пасторали.

Знаю я —

                  в жакетах в этих

на Петровке

                        бабья банда.

Эти

        польские жакетки

к нам

           провозят

                            контрабандой.

Чем, служа

                      у муз

                                по найму,

на мое

             тряпье

                          коситься,

вы б

        индустриальным займом

помогли

                рожденью

                                    ситцев.

Череп,

             што ль,

                           пустеет чаном,

выбил

            мысли

                         грохот лирный?

Это где же

                    вы,

                          Молчанов,

небосвод

                  узрели

                               мирный?

В гущу

             ваших ро́здыхов,

под цветочки,

                           на реку

заграничным воздухом

не доносит гарьку?

Или

        за любовной блажью

не видать

                   угрозу вражью?

Литературная шатия,

успокойте ваши нервы,

отойдите —

                      вы мешаете

мобилизациям и маневрам.

«Массам непонятно»

Между писателем

                                  и читателем

$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$стоят посредники,

и вкус

            у посредника

                                     самый средненький.

Этаких

              средненьких

                                      из посреднической рати

тыща

          и в критиках

                                  и в редакторате.

Куда бы

               мысль твоя

                                     ни скакала,

этот

        все

              озирает сонно:

– Я

        человек

                       другого закала.

Помню, как сейчас,

                                      в стихах

                                                      у Надсо́на…

Рабочий

                не любит

                                  строчек коротеньких.