"Фантастика 2025-61". Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Калинин Никита - Страница 657

– Почему у дверей не стоять опасно? Потому что не успеешь выскочить? Ох, голова-голова, чего-то ты сильно мудришь! Проще надо быть, не искать потаенного смысла там, где его нет. А с другой стороны – как же не искать, если ты прирожденный гуманитарий?

Ул с утра и до вечера пропадал в ШНыре. То в пегасне было что-то не так, то некому нырять. В общем, обычная история.

«Я на пять минут!» – обещал он.

«Хорошо хоть не на двадцать четыре!» – отзывалась Яра.

«Почему?» – озадачивался Ул.

«Потому что если пять минут у тебя – это пять часов, то двадцать четыре минуты – это, чудо былиин, сколько?» – передразнивала она.

В данную минуту Яра стояла у окна, на подоконнике которого лежали два шнеппера – ее и Ула, – и с беспокойством смотрела на инкубаторов. Инкубаторы бестолково бродили под окнами и напоминали глючных ботов в игре, когда боты случайно оказываются между двух стен и тыкаются туда-сюда. Инкубаторам Яра была явно не нужна – но кто знает, что творится в головах у инкубаторов? От них всего можно ожидать.

У уха Яры был телефон, а в телефоне – БаКла. БаКла говорила уже больше получаса, не замолкая ни на минуту. Нескончаемый поток жалоб на ВикСера, на соседей, на здоровье и вообще на жизнь. Яра тоскливо слушала, изредка вставляя одно-два слова. Когда БаКла была молодой, ее спасала деятельность, а теперь вся деятельность съежилась до уборки маленькой квартирки – и БаКлу стало разрывать на части.

Для того чтобы БаКла чувствовала себя комфортно, ей в каждый момент жизни нужно было кого-нибудь ненавидеть. Как стрелка компаса показывает на север, так и стрелка гнева БаКлы всегда указывала на определенного человека. Ненавидела она люто и праведно, всеми «швабрами» души. С криками, с кипением страстей, со слезами, с перетряхиванием всей биографии человека и обид, которые он когда-либо ей причинил. Ненависть свою в себе таить не могла и все время бегала и вербовала союзников. Гнева ей хватало примерно дней на десять, после чего злоба изживала себя, выдыхалась, и БаКла вполне могла тереться с прежним врагом носиками. Но так как ненавидеть кого-то все-таки надо, в опалу немедленно попадал кто-нибудь другой. И опять все закручивалось по новой – вербовка союзников, крики, плач. Прямо психологические циклы, по календарю можно выверять, что Яра порой и делала. В конце концов и в ней кровь БаКлы: лучше заранее знать свои слабые места.

– Да… нет… да… ой… то есть нет…

Яра отвечала уже невпопад, порой отрывая трубку от уха, чтобы перевести дух. Ей казалось, что она не с бабушкой говорит, а ползет на стреляющий пулемет. Наконец в разговоре возникла пауза. Яра поняла, что запуталась со своими «да… нет», и БаКла, раздражаясь уже на нее, ожидает какого-то отклика на свои переживания.

– А ты не хотела бы… расслабиться? Просто взять и всех простить? – неожиданно для себя спросила Яра.

Трубка тихо выдохнула, и Яра с ужасом осознала, что, ляпнув такое, допустила крупную ошибку.

– Чего мне сделать?! – закипела БаКла. – Простить?! Да я что, первая ссоры начинаю?! Эта сволочь сумкой размахивала, я стояла как оплеванная, а твой дед, вместо того чтобы защитить меня, свою жену, посоветовал нам знаешь что? Принять пентрицитинчику! В одну лодку нас усадил! Но он-то всегда был предатель!

Наконец Яре удалось попрощаться с БаКлой и, зная, что та имеет привычку вдогонку перезванивать и разговаривать еще час, выключить телефон. Как ни злилась она на нее порой, но бабушку понимала. Она и сама нередко ощущала в себе задатки БаКлы, когда вечерами ворчала на Ула. И в ней было заронено то крошечное семечко праведного раздражения, из которого со временем могла вырасти полноценная БаКла. Ты тихий милый человек, никому не причиняешь зла, хочешь жить со всеми в мире. Но тебя все достают, и ты вынужденно защищаешься. Разве не такая установка была у БаКлы всю жизнь?

Яра еще стояла с трубкой в руке, когда в дверь кто-то позвонил. Она выглянула в глазок и открыла, на всякий случай пряча за спиной шнеппер. На пороге стоял Витяра, а рядом с Витярой переминался с ноги на ногу огромный, толстый инкубатор. Раньше Яра видела его в окно и, честно говоря, побаивалась. Лапищи у инкубатора были такие, что в них лом показался бы спичкой.

– От ты дуся! Это вот, значится, я, а это, значится, Федя! – представил Витяра.

– Цветочек-Федя! – поправил инкубатор. Он говорил басом, но очень застенчиво. И пальцем, похожим на отбойный молоток, ковырял штукатурку.

– Да, цветочек-Федя, – продолжал Витяра. – Прости, что я его привел, но Федю надо срочно полить, а то он умрет!

Вежливо отодвинув Яру к стеночке, он бросился в ванную и потащил за собой Федю. Когда полминуты спустя Яра, набравшись храбрости, заглянула к ним, Федя пил воду из таза, причем таз был уже почти пустой.

– Все! Теперь я снова смогу пускать листики! – объяснил Федя Яре и медленно удалился, унося в себе дикое количество водопроводной воды.

– Ты что, спятил?! Инкубатора ко мне притащил! – зашипела на Витяру Яра.

Витяра виновато замерцал ушами:

– Прости, я не думал, что тебе воды жалко. Просто-навсего надо было его полить! Иду я к тебе, а он на клумбе сидит и страдает! Ну и разговорились.

Яра едва не завыла на люстру. Только Витяра, увидев сидящего на клумбе здоровенного мужика, мог угадать в нем цветочек, нуждающийся в поливе. Яра смотрела на Витяру и не понимала: как он ухитряется всех любить? Как можно, к примеру, любить Фреду, или кухонную Надю, или истеричную Алису? Витяра же любил всех без нажима и самопринуждения. Он как солнце – просто светил на всех, не разбирая, кто достоин его света, а кто нет. Чем-то Витяра напоминал ВикСера, дедушку Яры. Тот тоже любил весь мир, хотя никогда не рассуждал об этом, что вот я такой вот сильно любящий. Любовь – это же состояние. Совсем необязательно привинчивать к нему определенное слово.

Яра стала думать, что, может, все зависит от того, как человек относится к неудачам. Вот Ула, например, сбей с ног – он поведет себя как боевой уличный песик: вскочит, отряхнется и дальше побежит. А Наста – та, допустим, впадет в тоску, мучиться будет, страдать, самоедством заниматься, вытворять с собой всякие нехорошие вещи. Видно, в детстве она просто забиралась, обиженная, в шкаф и сидела там часами, уткнувшись лбом во внутреннюю стенку. Боялась, сердилась, дулась, страдала. А сейчас вроде бы и смелая, и голова бритая, и плечи широкие, и красавица, и на гитаре играет – а это-то детское сидит, не делось никуда. Тут он, шкаф-то этот детский, в душе остался! Проще надо быть, не сложничать – все великое просто. Чем ты проще, тем устойчивее. Надо быть умным, как энциклопедия, и простым, как молоток.

Входная дверь вздрогнула, точно в нее врезалось пушечное ядро. В кухне возник Ул – запыхавшийся, лицо свекольного цвета. В волосах репьи, в руке саперка. Яра на всякий случай отодвинулась от Витяры. Конечно, Ул не ревнив, и повода вроде нет, но все же больно безумный у ее мужа вид.

– Что случилось?

– С тобой все в порядке? Слава богу! Обещай, что не будешь никуда выходить! В Копытово невесть что творится. Рогрик зашевелился. Видно, рану затянул. Витяра, ты со мной? Надо взглянуть на рогрика, а затем пробиваться к нашим. – Ул включил кран и стал жадно пить воду.

Витяра ждал, пока он напьется.

– От ты дуся, погоди! – сказал он Улу. – Тут у дома инкубаторы. Среди них один громадный есть – цветочек-Федя. Ты же его не трогал?

Ул мотнул головой:

– Я цветочки не срываю.

– Вот и хорошо. Давай возьмем его с собой!

Ул с недоумением покосился на Витяру, проверяя, не тронулся ли тот умом, однако Витяра выглядел не безумнее обычного.

– Зачем?

– Он поможет нам найти рогрика. Он его чует из-за своей личинки. А берсерков он, кстати, терпеть не может, потому что они цветы не любят, – пояснил Витяра. – Только вот что… Ты скажи Феде, что ты бабочка.