Что-то остается - Кузнецова Ярослава - Страница 5

— Ой, нет, не могу, оно счас бросится!

— Да кто на тя бросится-то, дурища?

Я последовательно подавил в себе желания: оттащить Редду и бежать куда подальше; отодвинуться и — отвернуться. Продолжил нехитрый свой осмотр.

Тэ-экс. Черное, кожистое — енто, сталбыть, крылушки. Ежели мы — нетопырь, значитца, и крылья нам положены перепончатые. Сеть бы снять, да разглядеть тебя толком, кадакарский житель…

Зрители, кто с перепугу, кто — подзамерзнув, потихоньку расползались.

— Слышь, Эрб, ловко ты придумал-то. Небось, Кузнецу тока дай — спалил ба Боргу хлев, как Бог свят, спалил ба…

— И то. А тварька — вона, гля, и не страшная совсем, тихая.

— Ага, видал я тебя, кады она выла.

— Ой, тьфу, тьфу, сгинь, диавол, изыди! Тьфу!

— Че мать Этарда скажет, как полагаешь?

— Одному Богу ведомо. Она, мать Этарда — того. Все знает. Мудрая женщина.

— Айда, мужики, ко мне. Энти возвернутся — углядим в окошко-то.

— Твоя правда. Мороз сегодня…

Я набрал соломы и хворосту из Боргова хозяйства, разложил возле твари костерок. И правда, померзнет еще, бедолага.

Редда от добычи моей не отходила. Я почувствовал даже что-то вроде ревности — вылизывает «нечисть», как мать родная…

Почему-то пришел на память арваран. Арваран, арваран, тварь хвостатая…

(Господин Судья города Кальны, Лайтарг Ардароно, идет спокойный, собранный (Арито сказал — он в Каорене служил), а за ним на шаг — этакая махина футов семи ростом и ширины соответствующей, обманчиво неуклюжая, пятнистая, клыкастая, увенчанный пикой толстенный хвост, и глаз не оторвать, а надо смотреть на Ардароно, потому что вот сейчас, сейчас…

И нож летит в судью, и — неуловимое движение длиннющей лапы, и тяжелый метатель — такой крохотный в арвараньих пальцах с тускло взблескивающими когтями. И Ардароно усмехается, и качает головой — словно сочувствуя неудачливому своему убийце, а арваран внимательно обнюхивает метатель…)

С чего это меня на воспоминания потянуло? Из-за клыков? Пожалуй, у того приятеля они поболе были, чем у добычи моей…

— Ну, Кайд?

— Че сказали-то?

— А мать Этарда где?

Вернулись посланцы Борговы.

Кузнец приосанился и изрек:

— Того, значится. Мать Этарда почивать изволят. Велели нечисть до утра передержать где-нито. А с утреца, сталбыть, придут. Из Бессмарага.

— Ага, — подтвердил Рагнар. — Так-то, братцы.

Борг задумчиво поскреб в бороде.

— Передержать, значит… Вот незадача…

— Так че, — влез Ольд Зануда, — Пущай туточки вот и полежит. Че еще надыть?

— Померзнет он тута, — покачал головой староста. — В тепло его надобно. В сарай… В амбар…

Он шагнул к твари, и остановился, потому что хозяюшка моя, нависнув над нелепым свертком, заворчала, глухо и низко — «Не трожь. Уйди, я за себя не ручаюсь».

Во, сталбыть. По нраву ей нечисть-то. Ишь, изменщица.

— Ладныть, мужики, — поднялся Сыч-охотник. — Неча тары-бары разводить. К себе заберу.

Борг вздохнул облегченно, по толпе прошелестело уважительное:

— Эка… Не боится…

— А че, он — охотник, ему полагается…

— Сеть заговоренная, три лира плочено…

— Сеть тварь удержит…

Только б добыча моя громогласная не прочухалась, а то ведь схарчить — не схарчит, а тяпнуть — того, могет. Я ухватил за сеть — тварь оказалась неожиданно легкой — перебросил через плечо.

Тихий сдавленный стон. Ладно, погоди. До дому доберемся — вытащу тебя из этой дряни, да гляну, что к чему.

— Пошли, хозяюшка.

У Эрба я забрал свои лыжи. Проводить Сыча-охотника, подмогнуть дотащить тварь никто не рвался. Ну да черт с ними, кадакарский житель и впрямь был не тяжелее ребенка лет двенадцати. Отощал, небось, твареныш, и к скотине с голодухи полез. Знамо дело — голод не тетка, щей не плеснет.

Редда забежала вперед, заглядывая в лицо. Не волнуйся, девочка, все будет в порядке. Погладил ее по лбу, легонько дернул за ухо. Ну, хозяюшка. Не надо.

Странно было видеть такую ее растерянность. Прямо как из времен начала обучения…

Тан усмехается:

«— Убит твой хозяин, лопоухая», — и Редда беспомощно оглядывается, ища опровержения…

Подходит Арито.

«Не мучайте собачку. Поднимайся, она же сейчас взвоет».

Арито Тана не боялся, в отличие от Кайра. Тот как-то посмел перечить Зубу Дракона… Так что различать близнецов можно было всегда и без проблем. Сказать «Тан идет»: побледнеет — Кайр, фыркнет — Арито…

Опять, черт возьми. День сегодня какой-то дурной. Ночь, вернее. Ночь воспоминаний. Эдак, паря, самая малость ишшо — примешься, того — кулаком себя в грудя лупить да выть дурным голосом. Угомонись, Сыч.

Арваран, арваран — мало ли тварей на свете белом. То-то и оно — немало. И — все, и хватит. Как там говорил Великолепный Алуш — что было — было, что будет — впереди.

Тьфу ты.

Альсарена Треверра

— Эй, дочка, дочка! Постой, лапушка, погоди! Дай старой доковылять.

Та-ак. Застукали. Под полой — фонарь, в кулаке — копия ключа, единственный экземпляр которого находится у Этарды, за пазухой — свинское зелье. С поличным, так сказать. Прощай, Бессмараг! Я обернулась.

Ко мне, пахая свежевыпавший снег клюкой-рогулькой, в хорошем темпе приближалась скотница Тита. На ходу она причитала:

— Я ж и так и эдак, и вилами и хворостиной, и отрубей свежих насыпала, и водой плеснула — ни в какую. Только поворочается, вздохнет тяжелехонько — и опять спит. Я уж к сестрам решила за помощью бечь. Ты взгляни, доченька, что с ним, с сердешным?

— С кем, баба Тита?

Я уж догадалась с кем. Вот проклятье, видно переложила я вытяжки из корней стефании, чтобы смягчить всякие неприятные эффекты. Может, надо было заменить стефанию синюхой?

— Да с боровком-то, с Черноухом. Самый ведь лучший боровок, хоть на ярмонку вези. Глянула давеча — спит, носом в ясли уткнулся. Ну, думаю, и спит, и пущай его… А тут, уж после вечери зашла — а он все спит, все носом в ясли. Уж я его и так и эдак, и вилами и хворостиной, да водой плеснула…

Придерживая под полой фонарь, я двинулась за старухой. Кажется, мне еще повезло, Тита наткнулась на меня и не всполошила никого. Страшно представить, что было бы, растолкай она кого-нибудь из старших сестер. Ту же Малену, например.

В хлеву оказалось темно, только перед знакомой загородкой чадил фонарь. Черноухий кабанчик лежал в соломе, вытянув к яслям рыло. Бока его мерно вздымались.

Тита, как прежде Ильдир, ухватила навозные вилы и рукояткой ткнула в кабанчков бок. Кабанчик сонно всхрюкнул.

— Спит и спит, — плачуще пожаловалась Тита, — Спит и спит… Я его и так и эдак…

Я отворила загородку и зашла в закуток. Осмотрела и ощупала пациента — слизистые в порядке, дыхание глубокое, пульс нормальный, температура нормальная.

— Да он здоров, баба Тита. Как бык.

— А чего же он все спит и спит?..

Я задумчиво взялась за подбородок:

— Сегодня ведь не было никаких испытаний, так? Что ему давали из еды?

— Как что? Что всегда… Что с трапезы осталось, корки всякие, кашу вчерашнюю, да вот листья с кислой капусты, да отрубей, да сыворотки чуток…

— Как всегда, значит…

— Как всегда, доченька.

Н-да-а, и как же мне из этого вывернуться? Чертов боров свистит в две дырочки, баба Тита глядит на меня с благоговением — для нее что старшая сестра, что младшая сестра, что девица со стороны, обучающаяся марантинской премудрости за папины деньги — все одно авторитет; я делаю умное лицо, а за стеной, наверное, уже ждет меня Норв. Постоит, померзнет и пойдет обратно. Ну же, думай, Альсарена, недаром твои благородные предки весьма преуспевали по части интриг.

— Н-да, странно. С чего бы ему так взять и заснуть? Если бы он ел сено — а он не ел сено, нет? Так вот, если бы он ел сено, можно было бы предположить, что среди травы попалась ему живокость, или хмель, или хохлатка… Но, раз ты говоришь, ничего такого…