Измена. На острие боли (СИ) - Снежинская Виктория - Страница 9

Я смотрю и не узнаю. Пятнадцать лет — это много. Мир изменился. Машины другие, телефоны другие, лица другие. Только небо — то же самое. Серое, осеннее, равнодушное.

— Документы в бардачке, — говорит Марго. — Посмотри.

Я открываю. Папка. Внутри — паспорт. Новенький, пахнущий типографской краской.

Мирослава Павловна Веснина. Дата рождения — моя. Место рождения — другое. Город, которого я никогда не видела. Прописка — Москва.

— Веснина, — говорю я вслух. Пробую на вкус.

— Нравится?

— Сойдёт.

Там же — водительские права, загранпаспорт, карточки банков. Полный комплект для новой жизни.

— Откуда деньги? — спрашиваю я. Хотя знаю ответ.

— Консультации, — говорит Марго. — Твои консультации. Десять лет работы. Бабы платили кто чем мог — сигаретами, едой, услугами. Их мужья на воле переводили деньги куда скажу. Накопилось.

Психология — единственное, что у меня было. Образование, которое не отняли. Я консультировала зечек — бесплатно сначала, потом за плату. Учила справляться со страхом, с болью, с отчаянием.

Ирония — я сама не справлялась. Но им помогала.

— Сколько на счетах?

— Достаточно. На первое время хватит. А потом...

— Потом я заработаю сама.

Марго усмехается.

— Не сомневаюсь.

Москва встречает пробками.

Мы стоим на МКАДе — час, два. Машины ползут, как черепахи. Я смотрю в окно на город, который когда-то был моим.

Он изменился. Выросли новые башни, появились новые районы. Москва-Сити — частокол небоскрёбов, которого не было пятнадцать лет назад. Кольца развязок, эстакады, торговые центры размером с небольшой город.

Здесь я была счастлива когда-то.

Здесь меня уничтожили.

Здесь я уничтожу их.

— Квартира в Хамовниках, — говорит Марго. — Сталинка, хороший район. Соседи не лезут. Документы чистые.

— Хорошо.

— Я буду рядом. Если что понадобится...

— Понадобится, — говорю я. — Позже.

Она кивает. Не спрашивает — что именно. Марго доверяет мне. Как я когда-то доверяла ей.

Квартира — на четвёртом этаже. Высокие потолки, большие окна, скрипучий паркет. Мебель — минимум: кровать, шкаф, стол. Больше ничего не нужно.

Марго уходит. Я остаюсь одна.

Первый раз за пятнадцать лет — по-настоящему одна. Без решёток, без охраны, без чужих глаз.

Я стою посреди комнаты и слушаю тишину. Она другая здесь — не мёртвая, как в камере, а живая. За окном — шум машин, голоса, чей-то смех.

Город живёт.

Я — нет.

Пока.

На следующий день я еду на кладбище.

Востряковское. Старый район, аллеи, деревья. Участок Вороновых — в престижной части, у церкви. Деньги могут купить даже место на кладбище.

Я иду по дорожке. Листья шуршат под ногами — жёлтые, красные, рыжие. Осень пахнет дымом и прелой землёй. Хорошее время для визита к мёртвым.

Вот он.

Белый мрамор. Ангел с опущенными крыльями. Золотые буквы.

«Оксана Александровна Воронова. 1986-2010. Покойся с миром»

Я стою и смотрю на собственную могилу.

Странное чувство. Не страх, не злость — пустота. Как будто это не про меня. Как будто Оксана Воронова — другой человек, которого я знала когда-то давно.

Впрочем, так и есть.

Она умерла. В тюремной больнице, с мёртвым сыном на груди. Та девочка, которая верила в любовь, которая рисовала котов на стаканчиках, которая засыпала на его плече — её больше нет.

Есть я.

Мирослава.

Женщина без прошлого. С будущим, которое она построит сама.

Я присаживаюсь на корточки. Провожу пальцем по буквам.

— Красиво, — говорю вслух. — Зинаида постаралась. Даже ангела поставила. Трогательно.

Ветер треплет волосы — короткие, платиновые. Я перекрасилась в первый же день. Каштановые локоны Оксаны остались в прошлом.

Рядом с моей могилой — свежие цветы. Ромашки. Белые, простые.

Кто-то приносит.

Саша?

Ходит сюда? Кладёт цветы на пустую могилу? Разговаривает с надгробием, под которым — никого?

От этой мысли что-то шевелится внутри. Не любовь — её давно нет. Что-то другое. Похожее на жалость. Или презрение.

Он оплакивал мёртвую. Пока живая гнила в колонии.

— Пятнадцать лет, — говорю я камню. — Ты была здесь пятнадцать лет. А я — там.

Ангел молчит. Склонил голову, сложил крылья. Каменная скорбь.

Я встаю. Отряхиваю колени.

— Прощай, Оксана. Спасибо за жизнь. Я использую её хорошо.

После кладбища — ещё один визит.

Тюремное кладбище при ИК-7. Сектор для некрещёных.

Я не была здесь пятнадцать лет. Не пускали. Потом — не могла заставить себя.

Теперь — могу.

Такси довозит до ворот. Дальше — пешком.

Поле за забором колонии. Ряды деревянных колышков с номерами. Ни имён, ни дат. Безымянные могилы безымянных детей.

Я иду между рядами. Считаю номера.

144... 145... 146...

Вот он.

Деревянный колышек, почерневший от времени. Номер — вырезан ножом, почти стёрся.

Здесь лежит мой сын.

Алёша. Алексей Александрович Воронов. Шестнадцать минут жизни.

Я опускаюсь на колени. Земля холодная, влажная. Трава — жёлтая, осенняя.

— Привет, маленький.

Голос не дрожит. Я разучилась плакать давно. Слёзы — роскошь, которую не могла себе позволить.

— Я пришла. Прости, что так долго.

Ветер. Тишина. Шелест листьев на берёзе у края поля.

— Я выжила, — говорю я. — Как обещала. Пятнадцать лет. Каждый день — ради тебя. Каждую ночь — с твоим именем на губах.

Колышек молчит. Номер 147. Больше ничего.

— Я отомщу, — продолжаю я. — За тебя. За нас. За всё, что они отняли. Они заплатят, Алёша. Каждый. До единого.

Я достаю из кармана фотографию. Единственную — снимок УЗИ, который удалось сохранить. Маленькое пятно на сером фоне. Мой сын. За несколько недель до рождения.

— Я поставлю тебе камень, — говорю я. — Настоящий. С именем, с датой. Ты больше не будешь номером. Обещаю.

Я прижимаю фотографию к губам. Потом — к сердцу.

— Жди меня, маленький. Я вернусь.

Я встаю. Ухожу.

Не оглядываюсь.

Вечером — работа.

Квартира в Хамовниках превращается в штаб. Стол завален папками — досье на каждого из них. Фотографии на стене — лица, которые снились мне пятнадцать лет.

Зинаида Воронова. Семьдесят лет. Живёт одна в особняке на Рублёвке. Сын навещает раз в месяц.

Эдуард Крашевский. Семьдесят три года. Медиахолдинг, связи в прокуратуре. Проблемы со здоровьем — сердце. Дочь замужем за Вороновым.

Элина Крашевская-Воронова. Сорок три года. Галерея современного искусства. Дочь Алиса — четырнадцать лет. Брак с Вороновым — пятнадцать лет.

И он.

Александр Воронов. Сорок пять лет. Владелец строительного холдинга. Входит в топ-200 Forbes. Женат, дочь.

Я смотрю на его фотографию. Недавнюю — с какого-то делового форума. Он постарел. Виски седые, морщины у глаз. Но всё тот же. Всё та же ямочка на подбородке. Всё те же серые глаза.

Алёшины глаза.

Меня скручивает. Кости ломит, горло пересыхает. Пятнадцать лет — а боль всё та же. Никуда не делась. Просто научилась прятаться.

Я отворачиваюсь от фотографии. Беру следующую папку.

Компания «Веснина Инвест». Моя компания — зарегистрированная три года назад, когда Марго вышла. Официально — инвестиции в недвижимость. Неофициально — инструмент для мести.

У меня есть деньги. Не много, но достаточно для начала.

У меня есть связи. Бывшие зечки, их мужья, их должники. Сеть по всей стране.

У меня есть план. Выстроенный за пятнадцать лет, отточенный до мелочей.

И у меня есть время. До Нового года — три месяца.

Этого хватит.

Ночью я не сплю.

Стою у окна, смотрю на Москву. Огни, машины, люди. Город, который жил без меня пятнадцать лет.

Теперь я здесь.

Оксана умерла. Мирослава родилась.

Та девочка — наивная, доверчивая, любящая — осталась в камере СИЗО, на нарах тюремной больницы, у безымянной могилы с номером 147.

Та женщина — холодная, расчётливая, терпеливая — стоит сейчас у окна и смотрит на мир, который её уничтожил.