Смерть в Средневековье. Сражения с бесами, многоглазые ангелы и пляски мертвецов - Лужецкий Игорь - Страница 34

Итак. Что богач, что Лазарь — дети одного отца. Не чужие друг другу люди. И живут они в одном доме, только первый — в парадных покоях, а второй ютится у порога. Богач не назван по имени — это просто такая социальная функция. А вот бедняк назван, и имя его Элиазер (Лазарь — эллинизированная форма, что логично для грека Луки), означающее «Господь помог».

Опираясь на это, могу сказать, что эта притча о душе и теле. Но не просто о теле, а, если угодно, о большом социальном теле человека. Тело (богач) никак не проименовано. Оно здесь лишь функция, суть существования которого заключается в том, чтобы кормить и пестовать душу. И оно со своей задачей не справляется и потому проклято. А душе, оставленной в пустоте и ничтожестве, помог Бог.

И, глядя на гробницу, мы видим и тело — облаченное в драгоценную долматику тело епископа. И душу — оставленное на полу тело Лазаря. Не удивлюсь, если епископ Флеминг так и замыслил свою могилу — как свою последнюю проповедь, произнесенную в том соборе, где была его кафедра. Но это мое мнение. Не факт, что оно правдиво, и авторы этого великолепного надгробия думали так же, как я.

Но то, что будет сказано ниже, имеет к этой могиле больше отношения, ибо сейчас я пойду по стопам великого Канторовича и немного Лотмана. Тело средневекового иерарха (хоть светского, хоть церковного) — двойное тело. Иерарх работает столпом мира, он социальная икона, которая выполняет особо важную общественную функцию. Но там, под ворохом одежд и служебных обязанностей, скрывается индивид. Да, мы можем сказать так про любого человека, и это будет справедливо. И эпоха Возрождения до этого дошла, но начала она с рассматривания не всех, но тех, на чьих плечах лежат судьбы мира. Это потом научатся видеть индивида и в простых людях: ремесленниках, крестьянах, поденщиках. Но начинали они с фигур тех, кто облечен властью. Опять же, говоря о людях, я говорю о тех, кто имел под рукой перо и бумагу, — о книжниках и гуманистах.

Но не только они размышляли в ту эпоху о смерти так, что их размышления смогли стать достоянием последующих эпох. Как я уже говорил, люди той поры были антропоцентричны, а если быть более точным, то еще и эгоцентричны. И конечно же, их еще до момента смерти волновала жизнь и их место в ней.

Но процесс индивидуализации смерти шел не только посредством изготовления богатых надгробий. Хотя они — то, что в первую очередь бросается в глаза. Процесс индивидуализации и присвоения смерти занимает мышление и такого человека Осени Средневековья, который не носит на челе ни венца, ни митры. Помните, мы говорили о том, что смерть в ту эпоху — явление коллективное: никто не умирает в одиночестве? Но как тогда понять, что умираю именно я? Как не дать раствориться своему смертному часу среди десятков и сотен таких же? Казалось бы, есть ars moriendi — те самые, о которых мы уже говорили. Грехи, к сожалению, одно из основных проявлений нашей индивидуальности. Всяк грешит по-своему. Но задумываться об этом в момент тяжелой болезни слишком поздно. По этой причине человеку нужны не просто напоминания о смертности — ему нужны напоминания о его смертности, а это уже сложнее. Пляска смерти не совсем отвечает этой интенции, ведь она про смерть социального тела человека, взятого в наиболее общем виде: это смерть некоего рыцаря, некоего торговца и некоего ремесленника. Не твоя конкретно.

Vanitas

Н. Л. Пешье, 1660. The Rijksmuseum

И люди в эпоху XV–XVII веков находят весьма изящное решение. Точнее, целый набор решений, которые можно назвать практиками подготовки, перехода или практиками умирания. Первой из них становится Распятие над кроватью, сохранившееся сейчас лишь в Испании и Латинской Америке. Перед этим крестом неудобно молиться, да и висит он на стене не для молитвы, а для памятования о том кресте, под которым ты ляжешь в последний раз. Вторая практика — портрет. Но не просто портрет. На обратной стороне портрета изображали череп человека — тебя, именно тебя, будущего. А чтобы не было никаких сомнений, что череп именно твой, его окружали аллегорические изображения свойственных тебе грехов. И символы твоих прижизненных занятий. Ключи были символом хозяина или хозяйки крупного владения, лавром увенчивали череп людей искусства, перья и чернильницы означали людей пишущих. Доспехи, оружие, большие сургучные печати были призваны символизировать власть. Увядшие розы — знак телесных наслаждений, а зеркало — тщеславия.

А теперь давайте реконструируем перед своим мысленным взором следующую картину: приятный вечер в богатом доме, гости, вино, отменный ужин, занимательная беседа. На стене, над весело потрескивающим камином, висит портрет хозяина. Гости, благодарные за чудесный вечер, стремятся сказать ему что-то хорошее. Кто-то обратит внимание на портрет, и вот уже все обсуждают кисть художника. Один скажет, что портрет хорош и прекрасно передает гордый нрав и глубокий ум изображенного. А другой может заметить, что портрет явно проигрывает оригиналу. И лишь хозяин, которой все это слышит, знает, что там, с той стороны холста: суета сует и всяческая суета.

Мы бы сказали, что такое может лишь испортить вечер кому угодно. Но не тогда. Тогда это был способ даже после самой искрометной пирушки вернуться мыслью к главному — к тому, что мы все гости на этой земле. Это утешало в плохой день, это делало осмотрительнее в день удачный, когда ты просто чувствуешь себя королем мира, которому подвластно все.

Кроме того, в ту эпоху, в том числе благодаря активной деятельности сначала доминиканских мистиков, а потом и иезуитов с их превосходнейшими духовными упражнениями, набирает популярность практика индивидуальной молитвы и индивидуального размышления над строками Писания, желаемыми добродетелями и страстями, которые необходимо побороть. И жанр ванитас стал прекрасным подспорьем в этой практике.

Он помогает преодолеть смерть. Преодолеть в христианском понимании. Как я уже говорил, смерть — это статика, влекущая за собой или сонное оцепенение, или распад. А созерцание собственного черепа — то, что движет мысль и не дает застыть. То есть это то, что держит живым, устремляя если и не к горнему, то хотя бы прочь от дольнего.

Как историк я однажды решил проверить, работает ли этот прием памятования о смерти в XXI веке. Это был тот период моей жизни, когда я плотно занимался фехтованием. Я не стал заказывать полотно (тем более двустороннее) художнику, но купил в художественном магазине гипсовый череп, расписал его именами известных мастеров меча и поместил в центр надлежащей композиции. Там есть часы как символ скоротечности времени, перо, чернильница, фехтовальный трактат, четки и разряженный ноутбук. Раз авторы жанра помещали на полотно предметы своего обихода, то полагаю, что и нам это не запрещено.

Ванитас

Личный архив Игоря Лужецкого

Сфотографировал, распечатал и повесил. И знаете, могу рекомендовать. Даже если это и не работает как метод памятования о смерти, составить такую композицию — просто хороший способ рефлексии. Так что изучите аллегоричный язык Осени Средневековья и пробуйте.

А мы переходим к финальной главе этой книги.

Глава 8. Беспокоить мертвых

О том, что мертвых беспокоить нельзя, христиане знали давно. Еще до того, как стали христианами, то есть со времен ветхозаветных. Книга Второзакония пишет об этом так: «Когда ты войдешь в землю, которую дает тебе Господь Бог твой, тогда не научись делать мерзости, какие делали народы сии: не должен находиться у тебя проводящий сына своего или дочь свою чрез огонь, прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, вызывающий духов, волшебник и вопрошающий мертвых; ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это, и за сии-то мерзости Господь Бог твой изгоняет их от лица твоего».