Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей - Страница 32

Подойдя к проему на месте окна, куда я намеревался выпрыгнуть, я увидел, что снаружи ошивается около десятка немецких солдат. Авианалет, судя по всему, закончился — взрывов больше не слышно, самолеты в небе не ревут. Немцы вылезали из укрытий, перекликались, какой-то офицер уже начал командовать, размахивая руками. С каждой секундой фрицев на улице становилось все больше и больше. Прыгать прямо в эту толпу в моем потрепанном и грязном обмундировании, без фуражки, значило подписать себе смертный приговор.

Я рванул назад, в коридор. Но тут из вестибюля появилась группа солдат, трое или четверо. Увидев меня, один из них крикнул «Алярм», вскинул «Маузер» и выстрелил. Пуля пробила висящее на одной петле дверное полотно в сантиметре от моей головы, осыпав лицо острыми щепками.

Раздумывать было некогда. Я побежал в противоположный конец коридора, вглубь здания. За спиной загрохотали выстрелы, пули с глухим шлепаньем впивались в стены, но ни одна, к счастью, не нашла цель. В конце коридора, справа, зияла открытая дверь. Я влетел в маленькую комнату, окно которой выходило во двор — за ним виднелись только глухие задние стены домов, так называемые брандмауэры.

Выбив стекло автоматом, я высунулся и огляделся. Двор был небольшим, полностью замкнутым, словно в Питере. И совершенно пустым. Только вдоль дальней стены виднелись небольшие «холмики», которые показались мне присыпанными снегом кучками тряпья.

Не раздумывая больше, я выпрыгнул наружу и изо всех сил рванул к арке подворотни. И только пробегая мимо непонятных «холмиков», я понял, что это такое и ледяная рука сжала мое сердце. Это были не мешки с тряпьем, а тела.

Они лежали двумя ровными рядами вдоль стены, испещренной темными, рваными отметинами — следами от пуль. Большинство — в гимнастерках защитного цвета. Многие — в форменных юбках. Последней в этом скорбном строю, чуть в стороне, лежала она — Надежда Васильевна.

Весь воздух из легких вырвался разом, словно меня ударили в солнечное сплетение. Я не помню, как подбежал к ней, как грохнулся на колени. Очнулся от собственного крика. Что-то внутри меня окончательно сломалось. Сорвалось с последней, тончайшей нити, что еще удерживала что-то человеческое, не давая превратиться в бездушный механизм для убийства. Я опять выл, уткнувшись лицом в ее замерзшие волосы, и слезы, горячие и соленые, текли по щекам, растапливая снег. Я выл на весь этот проклятый двор, на этот город, на всю эту безумную, жестокую войну, забравшую у меня сначала будущее, а теперь — и прошлое.

Этот катарсис длился недолго. Десять, может, пятнадцать секунд. Но время в таком состоянии течет иначе — мне показалось, что прошла вечность. Слезы еще текли, но разум снова взял верх. Я скомандовал самому себе: хватит рыдать, вставай! Она сделала, что могла. Теперь твоя очередь. Они заплатят за ее смерть! За всех убитых. Они все заплатят!

Я встал. Колени предательски дрожали. Я посмотрел на лицо Надежды Васильевны, своей прабабушки, в последний раз, пытаясь запомнить не страшную маску смерти, а то спокойствие, что было в ее глазах тогда, в кабинете. Потом резко развернулся. Не было времени на похороны, на прощание. Только на месть.

Низкая, облицованная кирпичом, подворотня вывела меня в переулок. Тот самый, где стояли грузовики «Мерседес», один из которых я хотел угнать ночью. Сейчас здесь кипел бой. Немецкие солдаты, человек восемь-десять, залегли за колесами машин, отчаянно паля куда-то в сторону дома напротив. Из окон второго этажа по ним «работал» пулемет. Именно «работал», а не лупил без разбора — короткими прицельными очередями он прижимал врагов к укрытиям, не давал им высунуться. По звуку я определил, что стреляет немецкий «МГ-34». Его характерный, очень быстрый темп стрельбы было невозможно спутать с нашим «ДП-27».

А из другого дома, правее, раздавались одиночные, размеренные выстрелы из винтовки. Я видел, как один за другим рухнули два солдата — пули угодили обоим точно в лоб, под обрез каски. Тут явно постарался профессиональный снайпер — под прикрытием пулеметного огня, невидимый стрелок методично выкашивал немцев.

Я немедленно вступил в бой. Поднял автомат и дал длинную очередь, целясь в серо-зеленые спины солдат, прижатых к грузовикам. Фрицы, обстреливаемые с двух сторон, теперь получили удар с тыла. Я в полный рост пошел вперед, лупя длинными очередями по любому шевелению. Я не чувствовал ничего, кроме отдачи оружия. Это была не война, не бой — это была бойня. И я был ее главным мясником. Жаль только, что живые враги в секторе стрельбы как-то быстро кончились.

Добравшись до дома, из которого стрелял снайпер, я неторопливо вошел внутрь. Я изначально не собирался искать неведомых стрелков, мне нужно было выбраться через проходной подъезд на другую сторону дома, чтобы попасть на соседнюю улицу.

Я успел пройти только половину пути, до лестничной площадки, когда сверху, со второго этажа, из полумрака донесся голос. Спокойный, знакомый, с легкой, едва уловимой усмешкой в интонации.

— Куда-то торопишься, пионер?

Глава 14

17 декабря 1941 года

Вечер

Я резко обернулся, вскидывая автомат. На лестничной площадке между первым и вторым этажами, стояла высокая, плотно сбитая фигура в белом маскировочном комбинезоне, испачканном кирпичной крошкой и серой известковой пылью. Висящий на груди «ППД» казался игрушечным. Знакомые серые глаза смотрели на меня из–под надвинутой на лоб шапки–ушанки с едва уловимой усмешкой.

— Петя?.. Валуев⁈ — прохрипел я. Внутри все перевернулось, сжатая в кулак ярость и горечь на миг отпустили, уступив место дикому, всепоглощающему облегчению. — Блин… Да как ты тут очутился⁈

— Стреляли… — усмехнулся Валуев.

Из меня словно стержень вынули — навалилась дичайшая слабость, колени подогнулись и я буквально «стёк» на пол.

— Эй, пионер, ты это чего? — озабоченно спросил Валуев, спускаясь ко мне. — Не время рассиживаться! Валить надо! Сейчас тут станет очень жарко! Фрицы очухаются и стянут по наши души все наличные силы. Мы такое осиное гнездо растормошили…

Валуев, спустившись, схватил меня под локоть и легко, как пустой мешок, вздёрнул на ноги.

— Держись, пионер, не раскисай! — пробурчал он, подталкивая меня к выходу из подъезда. И добавил с братской заботой в голосе: — Довели парня, суки… Сам идти сможешь, Игорь? Или помочь?

Я, превозмогая ноющую боль во всем теле и жуткую слабость, сделал несколько шагов. Каждый шаг давался с трудом, в висках стучало, перед глазами плыли темные пятна. Но постепенно я «разошелся» (то есть — «расходился») и начал передвигаться гораздо бодрее.

Мы спустились к «черному ходу», по узкому, пахнущему кошачьей мочой коридору, вышли во двор–колодец и через пролом в кирпичной ограде выбрались на узкую, совершенно пустынную улочку. Слева, метрах в ста, из–за крыш поднимался густой черный дым — что–то горело возле здания штаба Абвергруппы. Справа улица упиралась в свежую, дымящуюся груду развалин — прямое попадание авиабомбы превратило двухэтажный особняк в бесформенную кучу кирпича, из которой торчали расщепленные деревянные балки. Воздух здесь был едким, пропитанным гарью и известковой пылью. Снег вокруг почернел, усыпанный пеплом, мельчайшими осколками стекла и щепками.

— Бежим туда, в переулок за завалом, — скомандовал Валуев, и мы, пригнувшись, рванули через открытое пространство.

Ноги вязли в рыхлом снегу, смешанном с мусором, дыхание сбивалось, рана в боку горела огнем. Но я бежал, слепо следуя за широкой спиной сержанта. Мы нырнули в узкий проход между грудой кирпича и уцелевшей стеной соседнего дома, оказавшись в настоящем лабиринте — переулок был завален обломками так, что местами приходилось пробираться ползком. Валуев двигался с кошачьей грацией, несмотря на свой рост, без колебаний выбирая самый удобный путь.

— Это мы, кстати, навели шороху, — бросил он через плечо, без натуги приподнимая обгоревшую балку, чтобы я смог протиснуться. — Вадик Ерке сказал, что в этом квартале несколько немецких штабов разместилось. Мы по рации координаты передали. Два часа дня, солнечно — идеальные условия для «сталинских соколов». Отработал, как мне показалось, целый полк «Пе–2».