Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович - Страница 118

В целом западная экономическая мысль оказалась в России в тупике. Советы западных специалистов были зачастую обескураживающими: университетские профессора взялись проводить эксперименты грандиозных масштабов без предварительной подготовки, без учета цены эксперимента для народа. Их непоколебимый оптимизм, веру в отвлеченную теорию, в то, что «иначе быть не может», можно сравнить только с безусловной советской убежденностью.

Седьмая причина. Результатом стимулированной Западом попытки перехода к рыночной экономике стало бедственное состояние российской науки — бывшей национальной гордости страны (миллион ученых; инженеров вчетверо больше, чем в США). Только в 1993 г. за пределы России выехали 40 тыс. ученых, причем в отличие от эмиграции «первой волны» современные эмигранты не возвращаются на родину. Видимо, новый климат в России оказался недостаточно привлекательным, и эмиграция преследовала цели самореализации.

Огромное число ученых в самой России деградировало в буквальном смысле, занявшись торговлей, спекуляциями, аферами и т. п. Ослабление российского научного потенциала затрагивает чувствительный нерв национальной психики. Полуреформы зашли в тупик, и в представлении большой части населения Запад стал виновником деградации научного сообщества бывшей сверхдержавы.

Восьмая причина. В постгорбачевский период Россия ощутила, что не только Запад не понимает ее, но и она не способна понять Запад: лишалась приверженцев концепция «нового мышления», т. е. абстрактно-гуманистической риторики, идеал всемирной цивилизации, идеал Запада как образца социального устройства; теряли сторонников ценности демократических институтов Запада, защита им прав человека. Исчезла не только прежняя идеология, но и идеология вообще. Духовное пространство стал заполнять экономический прагматизм.

Следование за Западом стало ассоциироваться с потерей основных социальных завоеваний в здравоохранении, образовании и т. п.

Девятая причина. Экономические тяготы «переходного периода» более всего затронули российскую интеллигенцию — преподавателей, врачей, представителей сферы искусства. Веря в благо открытости, именно они всегда создавали гуманистический имидж Запада, нередко вступая в конфликт со всемогущими партийными автохтонами. Теперь эта традиционная прозападная опора в России разрушается.

Для восстановления (если оно еще возможно) утраченного интеллектуального потенциала понадобятся поколения. Наверняка новые интеллектуалы будут более жесткими и эгоцентричными, и сомнительна их приверженность гуманистическим западным ценностям.

Десятая причина. В отмечаемом сейчас процессе общей деинтеллектуализации общества многие обвиняют массовую западную культуру, считая, что именно она подорвала национальное искусство, литературу, кинематографию, эстраду.

Новое видение Запада

Не преувеличивая значения перечисленных выше факторов, следует все же сказать, что в своей совокупности они изменили представление о Западе в российском обществе, ослабили привлекательность западных идеалов. Запад потерял позитивный имидж экономического донора, образца развития. Постоянная обусловленность помощи выгодными для Запада политическими целями стала восприниматься российским обществом как бесцеремонное вмешательство во внутренние дела России. На российской почве сформировался типичный для третьего мира конфликт модернизации: западные цели и методы пришли в противоречие с интересами модернизируемой российской стороны — в геополитике, экономике, социальной сфере.

Возможно, России «не повезло»: именно в 1991 г. на Западе начался экономический спад (особенно явный в Западной Европе), и деньги понадобились на расширенные социальные программы, в частности, на помощь 18 млн безработных. Кроме того, Япония — величайший кредитор и донор современного мира — оказалась в стороне от процесса модернизации в России из-за тупика в решении вопроса о «северных территориях».

Таким образом, достаточно быстро выяснилось, что ожидания массированной помощи напрасны, о них нужно было говорить до роспуска ОВД, СЭВ, СССР, а не после; до вывода войск из Германии и Восточной Европы, а не потом; до подписания договора о сокращении обычных вооружений, а не месяцы спустя. В общем и целом Запад не нарушил обещаний, поскольку он их и не давал. Запад не виноват в идеализме и легкомысленности непохожего на него мира. Возможно, его косвенная вина в том, что он воспринял Россию как зрелого партнера, не забывающего о собственных интересах. Но и Запад будет платить по своему счету.

Не придя на помощь России в критический момент, Запад лишился рычагов воздействия на развитие процессов реформ в России. Российская экономика как была, так и осталась самодостаточной, в своей основе независимой от мировой конъюнктуры, от внешних рынков. Запад не смог вовлечь Россию в систему мирового разделения труда.

Все сказанное выше — не предъявление некоего счета Западу. Запад не следует обвинять в предумышленном разорении «одной шестой». О последствиях непродуманного курса были обязаны заботиться «отцы» российских реформ. Но неадекватность реакции Запада на российские проблемы, его фактическое безразличие объясняются многими россиянами как целенаправленный подрыв экономической жизни многолетнего военно-политического соперника. Это чрезвычайно ухудшает отношения России и Запада, а последствия могут быть самыми прискорбными для «возвращения» России в лоно мирового рынка, где она явно присутствовала до 1914 г.

Только сейчас, в конце 90-х гг., в России приходят к пониманию того, что западный мир более прагматичен, чем представлялось ранее, а России, обладающей огромным богатством, полагаться нужно на собственные ресурсы. В России впервые за последние годы начало превалировать мнение, что положение должника (а этот путь проходили и США, и новые индустриальные страны) незавидно, финансовая помощь может служить только допингом, а социальные проблемы не менее важны, чем экономические.

В России также стали осознавать, что Россия не столь уж важна и привлекательна для Запада. Общая тенденция к созданию ресурсо- и энергосберегающих технологических процессов приводит к тому, что теряется значимость российского энергетического сырья. Как запоздалое отрезвление появилась точка зрения, что Россия — одна из развивающихся стран, а поэтому рано строить даже автозаводы — вначале нужно создать сеть подрядчиков, чтобы не покупать авточасти на Западе. Кроме того, нужно отдавать долги — более 100 млрд долл, кредитов, но Россия этого сделать сейчас не в состоянии, и необходимо согласие Запада отсрочить выплату долгов и процентов, однако такое благоприятствование может продолжаться лишь 5 —10 лет.

Приведенные соображения очевидны. Имеются и глубинные вопросы, связанные с рыночной экономикой и буржуазной демократией. Во-первых, у части интеллигенции создалось впечатление, что страна, едва успев избавиться от старых мифов, быстро обрела новые. Главный новый миф состоит в том, что частная собственность всегда является символом прогресса. Между тем даже история самой России в XX в. позволяет выразить определенные сомнения по поводу этой западной аксиомы. Среди многих причин именно частная собственность, несправедливость ее распределения привели к Октябрьской революции со всеми ее последствиями.

Во-вторых, стремительное введение частной собственности в стране с признанным приоритетом социального равенства чревато катастрофами. В России еще следует доказать, что можно быть и богатым, и моральным, что частная собственность может служить общественному благу и быть источником производительности. Традиции и коллективистский менталитет меняются медленно, а на насилие отвечают насилием, но это не означает, что Россия ушла со столбовой дороги мировой истории.

В-третьих, следует убедиться, что возможна такая приватизация в течение нескольких лет (если не месяцев), которая не повлечет за собой глубокой социальной фрустрации, стремления «восстановить общественную справедливость». При этом силы социального реванша доминируют в парламенте и при наличии талантливых организаторов смогут установить свои порядки. Кроме того, в России растет роль социал-демократии, которая, признавая «энергетическую» ценность частной собственности, стоит за многоукладность экономики.