Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1 (СИ) - Лакомка Ната - Страница 71

Этот дом словно встретил во мне родственную душу, жадно напитываясь русскими словами, русскими песнями… Будто много веков он скучал, ждал, и вдруг встретил родного человека…

И чем дальше, тем больше начинали тенькать в моей душе колокольчики, названивая, что бросать одинокую родственную душу нехорошо… как-то непорядочно… Да, я не принадлежу этому миру, но и этот дом, эта усадьба тоже не принадлежит миру итальянских банкиров, торговцев, адвокатов…

Всё было сложно, и я не могла разобраться в самой себе – чего хочу, на что надеюсь.

Чрез полторы недели я выбрала денёк, чтобы съездить в Сан-Годенцо. Официально – для того, чтобы проверить, как идут дела у маэстро Зино и лукового конфитюра, а на самом деле мне страшно хотелось увидеть Марино Марини. Наверняка, я смогу повстречать его, когда он пойдёт обедать. Может, даже заглянет в остерию «Чучолино».

Но я надеялась напрасно – адвокат не пришёл в обеденный перерыв, и как я ни поглядывала в сторону адвокатской конторы, Марино Марини среди выходивших из здания клерков не заметила.

Помаявшись, я всё-таки спросила у маэстро Зино, ходит ли адвокат завтракать в остерию. И узнала, что Марино Марини уже неделю не появлялся.

Гордость я задавила быстро – сказала себе, что надо узнать, не заболел ли мой адвокат. А вдруг у него проблемы с местной мафией?

Я направилась прямиком в адвокатскую контору, но когда толкнулась в кабинет, оказалось, что дверь заперта.

И что теперь? Где живёт Марино, я не знала.

Спросить у его невесты? Не самая лучшая идея…

Пока я стояла в коридоре, раздумывая, у кого бы разузнать, куда пропал адвокат, по лестнице вальяжно и с ленцой, начал пониматься Пеппино. Я обрадовалась секретарю, как родному, и плевать, что он презрительно сморщил нос, едва меня увидел.

– Где синьор Марини? – спросила я, волнуясь.

– Не ваше дело, синьора, – ответил юнец, задирая нос в потолок.

– Как раз моё, – одёрнула я его. – Он мой адвокат, и мне срочно надо составить парочку контрактов на поставку варенья.

Молокосос тут же съехал с высокомерного тона и признался, что вот уже неделю, как его начальник отбыл по делам в Милан, и когда вернётся – не известно.

– Какие у него могут быть дела в Милане? – удивилась я.

– У него свадьба скоро! – возмутился Пеппино. – Поехал покупать подарки для невесты. И вообще, какая вам разница, синьора, какие у него дела? Лучше бы держались подальше от синьора Марини. И так болтают…

– А ты повторяешь, как попугай Папы Римского! – огрызнулась я и пошла вон.

Настроение резко испортилось, и я подумала, что зря придумывала предлоги, чтобы заглянуть сюда. Можно было догадаться, что никто тут меня не ждёт.

– Кстати, если нужно, я составлю ваши контракты! – ухмыляясь крикнул Пеппино мне вслед. – Я умею, честное слово!

Я с трудом сдержалась, чтобы не послать его с его умениями куда подальше, по-русски.

Через площадь я шла, окончательно загрустив.

Всё так, как должно быть. Подарки, гости, приглашения ещё, наверное, напишут… Приходите на бракосочетание Марино и Козимы… Хотя, тут, наверное, приглашения не пишут. Тут, наверное, в церкви оглашают.

Да какая разница?.. Хоть огласят, хоть напишут. Тебя, Полиночка, точно не позовут.

Да я и не пойду.

Совсем рядом раздалась песня про великолепную морковь. Даже с новым куплетцем. Про то, что морковка лучше всего приживается не в городе, а в сельской местности, на морковкиных выселках. Там и земля жирнее, и солнце ярче светит, и дождик ласковее поливает, и жизнь там сладкая, как варенье.

Услышав про варенье, я отвлеклась от своих переживаний и резко оглянулась.

Певец – парень в черной хламиде с белым воротничком, вроде секретаря Пеппино – смотрел прямо на меня, как и стоявшие вокруг него такие же дружки, державшие под мышками книги и свитки. Заметив мой взгляд, парни расхохотались и затянули песню уже хором, двое или трое принялись посылать мне воздушные поцелуи.

Очень хотелось подкрутить им пальцем у виска, но вряд ли здесь был в ходу такой жест, поэтому я просто пошла дальше.

Хотела посмеяться над синьориной Козой, а получается, что посмеялась сама над собой.

Провал по всем статьям.

Я вернулась в остерию «Чучолино», и маэстро Зино бросил клиентов, увидев меня.

– Хочу пообедать, – сказала я с таким тяжёлым вздохом, что повар посмотрел на меня с беспокойством, – а потом схожу к горшечнику. У меня катастрофическая нехватка горшков…

– Тут с вами поговорить хотят, – сказал маэстро и очень деликатно указал взглядом на кого-то, стоявшего позади меня. – А обед я подам вам в отдельный кабинет, если угодно.

– Поговорить?.. – обернувшись, я увидела мужчину и женщину средних лет, которые сидели за дальним столиком, в стороне от посетителей, и пристально смотрели на меня.

Одеты неярко, но очень богато.

Женщина в бархатном платье, несмотря на жару, голову прикрывает шёлковое покрывало, закрученное замысловато и изящно, а поверх покрывала надета чёрная, вышитая серебром шапочка. Правда, лицо кислое, совсем не под стать изящному наряду. Зато мужчина тоже под стать – в красных чулках с золотыми стрелками, в новомодных (по местным меркам) туфлях с узкими и длинными носами, и тоже какой-то кисловатый. Похоже, им как раз нужна большая порция отборнейшего варенья.

– Зачем в отдельный кабинет? Прекрасно поем в зале, – ответила я хозяину остерии. – Вот те господа хотят со мной встретиться?

– Да, они, – ответил маэстро Зино и добавил, понизив голос: – Это синьор и синьора Барбьерри.

– Кто? Барбьерри? – быстро переспросила я у хозяина, а господин и дама уже поднялись из-за стола и направились к нам. – Они не родственники… – я на секунду замялась, – синьорины Козимы Барбьерри?

– Её родители, – углом рта ответил маэстро Зино. – Поэтому лучше я накрою вам стол в отдельном кабинете.

Он умчался в кухню, а я серьёзно подумала – не умчаться ли куда-нибудь тоже. Потому что вряд ли родители синьорины Козы хотели поговорить со мной о варенье.

Но чета Барбьерри уже подошла, и теперь оба – и папа, и мама –смотрели на меня совершенно одинаковыми взглядами. Хотелось поёжиться от этих взглядов. Холодных, надменных. Теперь понятно, в кого выросла такая доченька. Козима ещё смягчает свою семейную спесь ласковыми улыбками и звонким смехом. Но со временем, наверняка, превратится в подобную тётю – с тяжёлым подбородком и жёстким, высокомерным лицом, которое не может сделать мягче даже шёлковая вуалька.

Я молчала, потому что не знала, что сказать. Сперва следовало выяснить, зачем они явились, а уже потом…

Очень некстати кто-то на улице затянул песенку про дорогого Марино и прекрасную морковку, а потом перешёл на куплет про сладкую жизнь за городом и лакомое варенье.

– Вы – синьора Аполлинария Фиоре? – осведомился папаша Барбьерри, задирая породистый длинный нос, а синьора скривилась, поджимая губы.

– Да, синьор, – кивнула я. – Хотели поговорить со мной? О чём?

Взгляд синьоры Барбьерри стал пристальнее и теперь вполне мог замораживать воду в лёд на расстоянии.

– Меня зовут Агапито Барбьерри, – назвался отец Козимы, важно выпятив грудь. – Меня тут все знают. Наша семья весьма влиятельна в в этих местах.

Он замолчал, и, видимо, мне следовало что-то сказать.

– Очень рада за вас, – снова кивнула я. – Чем обязана?

– Пройдёмте в кабинет, – предложил синьор Агапито, указывая на маэстро Зино, который чуть не приплясывал в сторонке, приглашая нас в приватную комнату, где предпочитали наслаждаться едой и вареньем знатные синьоры, которые брезговали гулять там же, где простолюдины.

Лично я предпочла бы поговорить с родителями Козы при свидетелях, в общем зале, но чета Барбьерри уже прошла в кабинет, и маэстро делал мне выразительные знаки, чтобы я поторопилась.

Да ладно. Не съедят же они меня, в конце концов.

Я зашла в комнату, где стоял красивый дубовый столик, и вместо лавок – мягкие креслица. Отсюда через окно во всей красе был виден канал, и ветерок играл лёгкими занавесками с оборками и вышивкой – совсем как на моей вилле.