Кровавый навет - Аса Сандра - Страница 7

– Правда? – пошутил брат Бенито, довольный своей маленькой победой. – Удивительно! Никогда бы не подумал.

– Очень забавно, отец, – угрюмо пробормотала Луиса. – Но я настаиваю: моего сына зовут не Цецилием и не Пионием. Его имя – Габриэль Гонсалес. И в барабан он попал вовсе не без знаков и указаний. У него есть образок Кармельской Девы. Она защитит его, поскольку я сама не сумею.

– Очень даже сумеете, – возразил брат Бенито. – В Инклусе вечно не хватает кормилиц. Правда, надо соответствовать кое-каким требованиям. Например, ребенок должен быть рожден в браке – удача, которой вы, скорее всего, не изведали. Монахини примут вас с радостью. Вы будете кормить Габриэля и всех, кого вам дадут, а взамен получите кров и стол. Не стану обманывать: кров убог, а стол скуден, но это больше того, чем есть у вас сейчас.

Луиса нахмурилась в нерешительности. Ее прельщала возможность растить своего ребенка, но она с подозрением относилась к монахам. Что, если сейчас ей посулят приют, а потом обвинят ее в распутстве и отправят в Галеру?

– Пусть все остается как есть. Габриэлю лучше жить вдали от меня. Мне нечего ему дать.

– У вас есть вы сами, а это главное для него. Грудному младенцу нужна только мать.

– Грудному младенцу нужен завтрашний день, на который трудно надеяться со мной.

– Подумайте хорошенько. Отказ от ребенка – не единственный выход.

– Ничто другое мне не подходит. Не настаивайте, отец. Я не сдамся. Прошу, сообщите сестрам имя ребенка. Его зовут Габриэль Гонсалес, он не принадлежит к христианской церкви и родился всего несколько часов назад у Луисы, глупышки, пропавшей из-за собственной доверчивости и падающей в темную пропасть, куда я отказываюсь тащить его.

– Что ж, будь по-вашему, – горько вздохнул брат Бенито. – Так я и поступлю.

– От всего сердца благодарю вас за трапезу, щедрость и сострадание. Знайте, что я лишь сегодня поведала о своих бедах Дозору хлеба и яиц, ибо мне нелегко в них признаваться. Прощайте.

– Подождите минутку. Вы бледны, истекаете кровью, а буря не утихает. Если вы в самом деле доверяете милости моего братства, позвольте мне проводить вас в Приют отверженных.

– Я доверяю вашему братству, отец, но не приюту. Да и что я там забыла? Туда принимают подкидышей, которые по достижении семи лет покидают Инклусу.

– Туда берут и бедных рожениц. Позвольте мне пойти с вами. Я буду рядом до тех пор, пока не прекратится кровотечение, а затем найду для вас убежище в обители нашего братства.

– В этом нет надобности, – возразила Луиса, убежденная, что ни монах Бенито, ни всемогущий Бог не смогут помешать эскулапу из Приюта отверженных сообщить о ней властям, после чего ее отправят в Галеру. – Не беспокойтесь. Со мной все будет хорошо.

– Блуждание во тьме, да еще в таком ужасном состоянии, может окончиться очень скверно. Нас могут арестовать, и все равно позвольте сопроводить вас в лазарет.

– Арестовать? С какой стати?

– Беседа монаха и женщины на улице глухой ночью наводит на мысль о торговле плотью, а это преследуется законом.

– Тогда возвращайтесь домой и позаботьтесь о себе, – встревожилась Луиса. – А я пойду. Не беспокойтесь, отец. Но если вы желаете заступиться за меня перед Всевышним, попросите его прислать ко мне черного ангела, чтобы тот покончил с моей жалкой жизнью. Не хочу больше страдать. Прощайте, и еще раз благодарю вас.

С этими словами она отвернулась от монаха и, презрев его благочестивые увещевания, неверным шагом побрела прочь, оставляя за собой прихотливую кривую – красную на белом.

– Господи, как бы я ни старался, мне недостает твоей мудрости, – размышлял брат Бенито, когда девица скрылась за завесой из белых хлопьев, испещрявших темноту. – Позаботься о ней, ибо усилия твоего жалкого раба ни к чему не привели.

Он печально побрел назад в Инклусу, сообщил сестре Касильде имя Габриэля и отправился на честно заработанный им отдых.

Стоило брату Бенито и Луисе исчезнуть, как от стены одного из домов отделился темный силуэт. Застывший подобно каменному изваянию, он все это время прислушивался к их разговору в ожидании, когда они обсудят свои дела и разойдутся.

Алонсо Кастро подошел к барабану понуро и неуверенно, как человек, направляющийся к месту, посещение которого не входило в его планы и тем более не принадлежало к числу его желаний. Стоя перед дверью, он осматривал барабан, ежась от отвращения. Зрелище было настолько отталкивающим, что даже спавший у него на руках Диего, родной брат Алонсо, почувствовал его дрожь, проснулся и беспокойно заворочался.

Алонсо принялся укачивать его, моля небеса, чтобы младенец не зашелся плачем, хотя он и сам едва сдерживался. Его собственные слезы были не менее горькими, однако не сопровождались всхлипами и не привлекали ничьего внимания. А крики младенца услыхала бы вся округа. К тому же его было бы не унять. У малыша имелись для этого причины. Он давно не ел и время от времени отчаянно возмущался. Затем, измученный напрасным криком, вновь погружался в сон, и благодаря этому кратковременному забытью ни священник, ни девица не заметили братьев.

Виной их бедственного положения была не бедность, но злая судьба.

Диего не походил на отпрыска нищенки, рожденного в голоде и нужде. В нем угадывался благополучный младенец, которого внезапно лишили привычной пищи.

Такое же впечатление производил и Алонсо. Его одежда носила следы долгого пребывания на улице, но хубон[3] из тонкого шелка, бархатная ропилья[4] и панталоны из дорогой шерсти наводили на мысли о былой роскоши. Самым же примечательным было вот что: хотя костюм сидел на нем как влитой, непромокаемый плащ, сапоги из кордована[5] и шляпа с такими широкими полями, что лицо полностью утопало в их тени, были явно с чужого плеча. Эти три вещи ранее принадлежали другому человеку – настоящему гиганту, учитывая их необыкновенные размеры.

– Успокойся, братец; скоро ты утолишь свой голод, – прошептал Алонсо малышу; его голос дрожал не только из-за невыносимого холода, но и из-за мучительного чувства поражения, которое сдавливало горло, едва позволяя говорить. – Я проклинаю себя за этот подлый поступок. Ради всего святого, не рви мне душу! У меня нет другого выхода. Если ты останешься со мной, ты умрешь, и я… не… не переживу твоей смерти.

Услышав его прерывистый шепот, Диего, казалось, понял, что происходит, и, будто желая хоть сколько-нибудь утешить брата, протянул ручонки и коснулся его лица. Скорее всего, он сделал это неосознанно, а может, им двигала самая неподдельная привязанность – та, которую диктует инстинкт.

Алонсо склонился над мальчиком и поцеловал отметину на его левом предплечье: убывающую луну, окруженную родинками шоколадного цвета. У него была такая же, оба унаследовали ее от матери. Мать уверяла, что это поцелуй самой луны, самому же Алонсо пятно казалось довольно уродливым, а его название – «поцелуй луны» – банальностью из дамского чтива. Тем не менее сейчас Алонсо благословлял его. Если невзгоды, из-за которых он отнес Диего в Инклусу, затянутся, отметина поможет ему опознать брата в будущем, когда он за ним вернется. В последнем Алонсо не сомневался: что бы ни случилось, рано или поздно он заберет Диего из приюта.

Яростный натиск ветра вернул его к действительности и приглушил рыдания, которые разрывали ему сердце, но согревали тело. Ветер был пронизывающим, а вокруг простиралась неприветливая ледяная пустыня, в которой конечности немели, теряя всякую чувствительность. Алонсо почти не ощущал своих пальцев. Боясь, что те перестанут его слушаться и сокровенная ноша выскользнет, он крепко прижал дитя к груди. Близость младенца принесла волну тепла и неожиданно утешила его – пришлось пустить в дело все свои иссякавшие запасы мужества, чтобы исполнить задуманное. Настала пора действовать, в противном случае оба превратились бы в ледяные статуи.