Новый каменный век. Дилогия (СИ) - Белин Лев - Страница 27

В груди у меня защемило. Некоторые раны не затягиваются даже после смерти.

В желании отвлечься от боли душевной я начал жадно рассматривать каждую постройку, каждую деталь на площадке перед пещерой. Но Сови прервал мой осмотр:

— Ив, жди тут. Мы будем говорить с племенем. Никуда не уходи, за насыпь не переступай, — проговорил он, пока Горм шёл в сторону пещеры, точнее — тамбура из дерева и шкур, вероятно сделанного, чтобы не впускать холодный воздух в пещеру при входе. — Белк, ты тоже останься с ним.

— Но… — попытался возразить парень.

— Ты не услышишь там ничего, чего не слышал бы до этого, — оборвал его шаман.

— Хорошо, — смирился он.

А шаман отправился вслед за Гормом. В пещеру уже стекались люди: дети, старики. Они покидали площадку, освобождая мне место для осмотра. С ними я ещё познакомлюсь, а вот осмотреть всё хотелось уже сейчас.

— Жрать хочется, — сказал Белк, словно желая завести разговор, но я, к сожалению, уже его не слышал.

Площадка перед скальным навесом, залитая колыхающимися тенями от большого центрального кострища, напоминала первобытное производство всего и вся под открытым небом. Воздух был насыщен сложной палитрой запахов: едкая сладость тлеющих хвойных веток, острый дух свежевыделанных шкур, тяжёлое, жирное дыхание варящегося костного мозга и где-то под всем этим — тонкая, едва уловимая нотка гниющей плоти с мусорной кучи, устроенной в стороне, на склоне.

Мой взгляд, натренированный годами полевой работы, автоматически раскладывал сцену на функциональные зоны.

Слева, под небольшим козырьком скалы — зона разделки. Земля там была тёмной, почти чёрной от пропитавшей её за месяцы крови и жира. На массивной деревянной плахе, служившей колодой, лежали остатки недавней добычи — рёбра и позвоночник молодой косули, и там же многочисленные инструменты: скребки, ножи и другие. Кости не выбрасывали, а аккуратно складывали в кучу на шкуру — позже их, скорее всего, разобьют для мозга и выварят для жира. Даже само расположение было выбрано с умом — ветер, несущийся по долине со стороны равнины, уносил запах в сторону от площадки.

«Удивительно, что у них в принципе имеется мусорная куча. Насколько известно, кроманьонцы были очень успешны в плане безотходного производства. Использовали всё, что имеется. Таким образом, методом проб и ошибок они и разработали множество техник обработки кости, древесины, шкур», — размышлял я, сопоставляя увиденное с воспоминаниями.

Перед пещерой, видимо, была зона готовки. И не один большой костёр, что главным образом освещал пространство, а целая система очагов. Я насчитал три. Один, побольше, был явно для готовки: над ним на деревянной треноге висел кожаный мешок — вероятно желудок, от которого шёл пар — варилась похлёбка с мясом и, возможно, первыми кореньями. Подвешен он был достаточно высоко, при этом, рядом, на шкуре виднелись камни — скорее всего они использовали комбинированный метод, подогревали снизу огнём и закидывали раскаленные камни. Ох уж эта изобретательность, без гончарного дела. Другой, мелкий и аккуратно сложенный из камня, тлел, сохраняя угли. А рядом с третьим, над которым не было дыма, сидел подросток и что-то внимательно делал с длинной прямой палкой, периодически поднося её к жару, пока его не позвали в пещеру.

«Выпрямление древка копья над углями, — моментально идентифицировал я технологию, описанную в десятках этнографических отчётов. — А это же… рог оленя?» Я увидел то самое приспособление, что в своё время вызывало огромное множество вопросов и теорий. Даже считали, что они были «жезлами начальников». Впрочем, новейшие исследования опровергли эту теорию и сошлись на другой. Поэтичного названия инструмент не получил, в основном его называли «приспособление для правки древков» — зато название отлично описывало сферу применения. Оно представляло собой кость или рог оленя с отверстием и методом рычага воздействовало на дерево. «Естественно, прямых веток в природе не особо много», — с усмешкой подумал я.

Справа же находился, видимо, сушильный и обрабатывающий сектор. На сложных рамах из жердей, связанных, судя по гибкости, сухожилиями, были натянуты шкуры. Не просто брошены, а натянуты с помощью десятков деревянных колышков-растяжек, создавая идеально ровную поверхность для просушки. Между двумя молодыми соснами на высоте двух метров была натянута жильная верёвка, и на неё, как гирлянды, были нанизаны аккуратные ломтики тёмно-красного мяса и целые выпотрошенные рыбины.

«Вяленье — разумный и технологичный метод консервации. Как и копчение. — Я увидел кучку веток с листьями, которые, вероятно, для этого и были сложены. — У них разве что консервации с помощью соли нет. Но это обусловлено трудоёмкостью добычи. Вероятно, вблизи моря имеются и такие технологии». Рядом с этой «гирляндой» на ветке висел пучок полыни — натуральный репеллент для мух. Просто и гениально.

А запахи… Я вдыхал глубже, анализируя. Смола. Где-то варят смолу. Оглядевшись, я заметил в стороне, на самом краю площадки, старую, почерневшую от огня и покрытую изнутри гудроном половинку черепа крупного животного. В нём что-то тёмное и вязкое тихо пузырилось на крошечном огоньке.

«Смолокурня. Клей для наконечников, герметик для сосудов и лекарство. Основа сложных композитных орудий». Меня интересовал сам метод работы со смолой, нежели её наличие. До этого я уже осознавал, что она используется, по составным копьям.

Но больше всего меня поразил порядок — чёткое разграничение «цехов». От места разделки к очагам и к сушильным рамам были протоптаны чёткие тропинки. Зоны не пересекались. Камень для обработки лежал кучей у самого скального выступа, в стороне от проходов. Это был лагерь людей, которые безостановочно улучшали технологическую базу, увеличивая шансы на своё выживание.

«И, как известно, эта неустанная тяга к развитию позволит им пережить неандертальцев, что выживали сотни тысяч лет», — с лёгким благоговением думал я, почти позабыв о ране, о Ваке и Ранде, о пещере, в которой, возможно, решалась моя судьба.

Я невольно взглянул на Белка.

— Чего? — спросил он, нахмурившись.

«В их жилах, в их генах, в самой структуре их мозга, который способен создать эту сложную, упорядоченную стоянку, лежит фундамент всего, что будет потом. Всех соборов, всех симфоний, всех космических кораблей. Их руки, сейчас снимающие шкуру с оленя, по сути те же руки, что будут однажды держать скальпель хирурга или кисть художника». Мысль казалась простой, но в то же самое время объёмной, глубокой. Даже мне, человеку, что в полной мере осознаёт нашу единую принадлежность, нужно было убедить себя в том, что мы ничем не отличаемся друг от друга.

Но восторг учёного тут же был придушен холодным комком страха в желудке, вернувшимся вместе с тошнотой, головокружением, болью в боку, голове, во всём теле. Потому что в этой колыбели царил один-единственный, жестокий и простой закон: быть полезным или быть обузой.

Прошло, наверное, полчаса. Гул из пещеры внезапно стих. Наступила напряжённая тишина, в которой было слышно лишь потрескивание дерева в костре и шум ветра. Белк, не выдержав, отправился за вяленым мясом, висящим правее. Да я и сам был бы очень благодарен за кусок мяса.

И в этой тишине из тамбура, закрывающего пещеру, кто-то вышел.

Это была женщина. Ей на вид было около тридцати, но выглядела она старше — лицо с резкими, сильными скулами, заплетённые в тяжёлые косы волосы цвета воронова крыла, выбивающиеся из-под лёгкого капюшона из шкуры. Но не лицо привлекло внимание.

Это были её глаза. В них горел не гнев, не истерика. В них пылала холодная, абсолютная, хищная ярость. И в её руке, короткой и жилистой, был кремневый нож.

Она не кричала. Она даже не смотрела по сторонам. Её взгляд был пригвождён ко мне. И она бежала. Неуклюже, по-медвежьи, но с чудовищной, неожиданной для её невысокой фигуры скоростью, рассекая пространство площадки.

— Ита! — рявкнул кто-то из пещеры, но было уже поздно.