Новый каменный век. Дилогия (СИ) - Белин Лев - Страница 29

Я почувствовал, как усталость грузом тянет плечи вниз. Раны пульсировали, а мозг, перегруженный лингвистическим и визуальным анализом, требовал отключки. И даже это мне нужно было добывать! Да дайте мне уже нормально поспать!

Я выдохнул. Не время ныть. Академические яйца в кулак — и за работу!

— Ступай туда, — Аза указал костлявым пальцем на дальний край площадки, где под скальным навесом виднелись груды каменных осколков. — Там разговаривают с камнем. Ветер будет задувать, но скала прикроет от основного потока. И от лишних глаз.

Я кивнул, собираясь поблагодарить старика и поплестись в указанном направлении, но Аза вдруг цепко схватил меня за локоть. Несмотря на дряхлость, его пальцы напомнили мне железные клещи.

«Каким же слабым ощущаешь себя в сравнении с этими людьми, — подумал я. — И не тесно ли мне в свои лучшие годы? Сумел бы я дать такому старику отпор?» — задал я себе вопрос, но тут же ответил: «Нет, вряд ли».

— Помоги ему, Белк. Будь умнее тех, кто не видит дальше носа, — бросил старик Белку.

Это был не приказ, но в голосе прозвучало нечто такое, что заставило рослого парня нахмуриться, но подчиниться.

«Интересно, — отметил я про себя, — какая связь между ними? Уважение к возрасту или нечто большее?» Уважение к возрасту… возможно, но сомнительно. Всё же, каким бы опытом человек ни обладал, молодость этот опыт никогда не ценит, считая, что знает всё лучше. Личные связи? Может быть. Или всё же влияние статуса? Сколько интересных вопросов и так мало ответов.

Мы двинулись через стоянку, и я кожей продолжал чувствовать десятки взглядов. Но, присмотревшись к лицам, к глазам этих людей, я понял: ненависть Ваки не была повсеместной. Большинство смотрело на меня с тем жадным, чуть опасливым любопытством, с которым современный человек из глубинки разглядывал бы негра в деревенском магазинчике. Хотя я вроде не сильно от них отличался. Но учитывая изолированность общин, новое лицо — уже хит.

— Тебе повезло, что Горм вовремя добрался, — буркнул Белк, помогая мне нести охапку тяжёлых шкур. — Ита… у неё нрав как у раненой волчицы. Она вцепилась в своих детей так, как ни одна женщина в племени не вцепится.

Эти слова заставили меня задуматься.

«Странно. Первобытные общины обычно считаются некими „коммунами“, где дети — общие, а материнская привязанность размыта внутри группы. Но Ита… она сражалась за своего сына с яростью, которая была глубоко индивидуальной».

Реакция же Ваки, напротив, укладывалась в мою теорию. Он почти проигнорировал раненого Ранда, но впал в безумство из-за смерти Руши. Для него это была не просто потеря сына — это была утрата «инвестиции». Он потратил годы, передавая Руши свой уникальный опыт, делая из него идеальный инструмент охоты. Его гнев был гневом мастера, чей лучший шедевр разбили вдребезги. Хотя я могу просто ошибаться, и он и впрямь любил Руши больше, чем Ранда, хотя мысль о потере охотника, на которого потрачено огромное количество ресурсов, звучит убедительнее.

— А кто твоя мать, Белк? — спросил я, когда мы подошли к каменным россыпям.

Он остановился и посмотрел на меня как на умалишённого.

— Не помню. Она ушла к предкам, когда духи только послали меня племени. Я был совсем мелким.

— А отец? — не отставал я, наблюдая за реакцией парня. И почему-то не ощущал какой-то особой скорби или неловкости при упоминании матери.

— Отец? — Белк пожал плечами, и в его глазах отразилось искреннее непонимание. — Не знаю. Да и какая разница? Мы все — дети Белого Волка. У меня есть Горм, есть Аза, есть охотники. Этого достаточно.

«Действительно, — подумал я, расстилая шкуры на жёсткой, припорошенной каменной пылью земле. — Границы семьи здесь размыты. Родство — понятие не столько кровное, сколько функциональное. Группа — это единый организм, где роли важнее генеалогических древ. Почти все они здесь так или иначе приходятся друг другу кузенами или братьями».

Ниша в скале оказалась тесной, но сухой. Пока мы с Белком втаптывали шкуры в каменную крошку, стараясь создать хоть какое-то подобие мягкости, из темноты бесшумно вынырнул Сови. В руках он держал две массивные, грубо выдолбленные из дерева миски. От них поднимался густой, одуряюще ароматный пар.

— Ешьте. Силы нужны для завтрашнего дня, — коротко бросил шаман и так же незаметно исчез.

Краткость — сестра таланта. Странно, что он даже духов не упомянул.

Похлёбка была густой: куски жилистого мяса соседствовали с какими-то разваренными, сладковатыми кореньями. Правда, удручало полное отсутствие соли и специй… Это же насколько я привык к ярким, практически неестественным вкусам. Но я ел, обжигаясь, жадно до такой степени, что пальцы белели, сжимая громоздкую миску. И я чувствовал, как жизнь возвращается в тело. Чтобы не провалиться в сон раньше времени, я начал рассматривать пространство вокруг, пока Белк залез внутрь и закладывал щели.

Прямо перед моим носом лежал массивный нуклеус — заготовка, от которой искусными ударами отделяли острые пластины. Рядом валялись отжимники из оленьего рога и тяжёлые каменные отбойники. Техника была безупречной: каждый скол выверен, каждая грань остра как бритва.

— Кто здесь работает? — спросил я, указывая на разбросанные инструменты.

Мне невероятно сильно хотелось узнать побольше, научиться этим древним техникам.

— Зиф, — Белк прихлебывал похлёбку прямо через край, то и дело отвлекаясь от того, чем нужно было заниматься. — Тот коренастый, что помогагал Горму держать Иту. Он почти не говорит, всё время молчит. Но руки у него… Горм говорит, таких рук нет ни у кого в племени.

— Он из ваших? Брат? Отец?

— Нет. Горм нашёл его десять зим назад. Зиф был весь изорван, живого места не осталось. На его стоянку — там, где живут Снежные люди — напал пещерный лев или кто-то ещё похуже. Он один остался.

Я замер с поднятой миской.

— Прямо как я.

Белк покачал головой, и в его глазах блеснул отблеск костра.

— Не совсем. Место, где убили его племя, было в двух днях пути отсюда, у Змеиного ущелья, выходящего на Великую Белую равнину. Зиф прошёл всё это расстояние один. С дырой в боку и сломанной рукой. Я до сих пор не понимаю, как ему это удалось. И, главное, зачем он шёл так далеко.

Два дня пути… Для раненого одиночки в мире, кишащем хищниками, это было сродни трансатлантическому перелёту на бумажном самолётике. Я понимал это как никто другой. Не будь со мной их — я был бы давно мёртв. Подобное требовало запредельной воли к жизни. Или какой-то очень конкретной цели.

— А в племени есть ещё такие, как он? Снежные люди? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал обыденно.

— Были когда-то, — Белк пожал плечами. — Старики говорят, раньше их было много. А теперь… Посмотри на Зифа, посмотри на Арта. У кого-то плечи шире, у кого-то кожа светлее. Теперь уже и не поймёшь, кто Снежный, а кто нет. Мы просто дети Белого Волка.

Я задумчиво вертел в руках костяной отжимник, стараясь выглядеть не слишком «умным». Вот она — живая иллюстрация теории ассимиляции. Неандертальцы не просто «исчезли» под технологическим натиском кроманьонцев. Они растворились. Малые группы, выбитые голодом или хищниками, прибивались к более крупным и успешным общинам «сапиенсов». Гены смешивались, черты размывались. Зиф был ярким представителем своего вида, но его дети — если они у него будут — станут уже полноправными членами этого нового, гибридного человечества. И постепенно доля их генов будет стремиться к тем самым жалким двум процентам.

Хотя я понимал: дело не только в биологии. Эти «Снежные люди» проигрывали в социальной гибкости. Они были слишком привязаны к своим узким нишам, в то время как «Волки» Горма адаптировались, меняли имена, создавали сложные союзы и, кажется, умели мечтать о чём-то большем, чем просто набитый желудок.

— Завтра увидишь его работу в деле, — прервал мои мысли Белк. — Если выживешь, конечно. Ложись, но не закрывай глаза слишком крепко.

Я остался один так внезапно, что аж поёжился. Залез поглубже в нишу, туда, где камень ещё хранил скудное дневное тепло, и начал укутываться в подаренные шкуры. Мех был тяжёлым, пах сушёной травой и старым жиром, но он дарил почти забытое ощущение безопасности. Ветер снаружи недовольно свистел, сталкиваясь с краем скалы, но внутрь прорывались лишь слабые, освежающие потоки.