Подменная невеста графа Мелихова (СИ) - Деева Лина - Страница 6

Глава 8

Впрочем, был ли у меня другой вариант? Риторический вопрос. Потому я тоже переступила порог и оказалась в комнате, гораздо симпатичнее Катиной спальни.

Она была больше: здесь помещалась не только кровать с газовым балдахином, двустворчатый полированный шкаф и неизменный столик для умывания, но и элегантное трюмо, заваленное лентами, расчёсками, какими-то флакончиками — словом, девичьими штучками. Правда, стола в комнате тоже не было, но его прекрасно заменяло маленькое бюро. И, разумеется, на полу лежал ковёр, стены украшали акварельные пейзажи, а окно — миленькие занавесочки.

«Сразу понятно, кто есть кто в этом доме», — сумрачно подумала я.

И незамедлительно услышала раздражённое:

— Что стоишь столбом? Сымай платье! И где Лукерья? Ох, дождётся она у меня!

Кабаниха зло затрясла серебряным колокольчиком, а я принялась расстёгивать с таким трудом застёгнутые крючки и пуговки.

На черта одевалась, спрашивается? Чтобы пройти несчастные двадцать метров коридора?

— Простите, барыня! — В комнату буквально ввалилась незнакомая прислужница — невысокая и полная, отчего у меня сразу возникла ассоциация с колобком. — Онуфрий, зараза, задержал!

Кабаниха наградила «опоздуншу» недобрым взглядом и сквозь зубы велела:

— Помогай барышне.

Лукерья бросилась выполнять, и вскоре я уже стояла посреди комнаты в одной сорочке. А спустя ещё какое-то время меня облачили в пышное белое платье — всё в кружевах, оборках и бантиках.

— Поворотитесь! Поднимите руку! Опустите руку! Втяните живот! Ещё! — только и слышала я.

И с удовольствием бы выдохнула, когда процесс одевания завершился, да увы — затянутый по самое не могу корсет в принципе позволял дышать с трудом.

Однако сборы ещё не закончились.

— Теперь присядь, — велела Кабаниха, указывая на пуфик перед трюмо.

Прямая, словно манекен (да и манера двигаться у меня, наверное, была, как у робота), я кое-как опустилась на край пуфика. Мне на плечи немедленно легло широкое полотенце, закрывая платье.

— Ты волосами займись, — бросила Кабаниха прислужнице. — Да смотри, чтоб ни пряди из-под фаты не выглядывало! А я, — она смерила меня оценивающим взглядом, — покуда лицо набелю да накрашу.

«Трындец коже», — грустно подумала я, припоминая, что в это время были популярны белила со свинцом и прочая сомнительная косметика. Однако деваться было некуда, и в скором времени меня загримировали так, что в пору было сказать «заштукатурили».

Тем не менее стоило отдать Кабанихе должное: когда моё преображение в невесту наконец было завершено, опознать во мне Катю (или Лизу) стало в высшей степени затруднительно. Я словно превратилась в куклу-невесту — нарядную, но безликую.

— Годится, — выдала вердикт Кабаниха, придирчиво осмотрев меня со всех сторон. Повернулась к Лукерье: — Ступай, да позови сюда Демьяна. И язык за зубами держи, коли не хочешь его лишиться. Ясно тебе?

— Как божий свет, барыня! — меленько закивала прислужница и едва ли не пятясь вышла из комнаты.

Мы с Кабанихой остались тет-а-тет, впрочем, ненадолго.

— Смотри, Катька. — Под тяжёлым взглядом барыни хотелось втянуть голову в плечи. — Выдашь себя — со свету сживу.

«Ты это уже говорила», — хмуро парировала я в мыслях, а Кабаниха продолжила:

— До венчания ещё часа два…

Сколько?! И какая же надобность была готовиться настолько заранее?

—…молись вместе со мной, чтобы Лизку воротили. А покуда посиди здесь, да не вздумай чего! Дверь запру, а сторожем Демьяна оставлю. Поняла?

Я молча кивнула. Кабаниха в последний раз осмотрела меня с головы до ног и тоже вышла. Щелчок замка — и я вновь была взаперти.

— Ну и ладно, — буркнула я. — Зато здесь теплее.

А ещё можно изучить Лизины вещи, раз с Катиными не вышло. Копаться в ящиках я, конечно, не собиралась — не смогла бы себя переломить. Но вот поразглядывать альбомы, неряшливой стопкой лежавшие на бюро, — почему бы и нет?

Или вообще, переодеться в одежду попроще («Шо, опять?!» — с интонациями известного мультяшного персонажа взвыл внутренний голос) и попробовать сбежать через окно. Ведь в отличие от Катиной комнаты, окна здесь выходили не во двор, а в сад, что уменьшало вероятность быть замеченной.

«Оставлю на крайний случай», — решила я и подошла к бюро.

Глава 9

И вот тут я наконец-то не прогадала. Разумеется, альбом был полон милого лепета, вроде: «Дружочек Лизонька! Спасибо за бесконечную дружбу и за то, что ты умеешь разделять со мной и горечь, и радость. Пусть жизнь твоя будет так же ясна, как твоя милая улыбка!» Но к этим сахарным строчкам с ятями, ерами и изящными завитушками всегда прилагалось главное: дата.

1878, 1879, 1880-й… Последняя запись (кстати, от некоего А. Д. и весьма фривольного содержания) была датирована третьим сентября 1880 года.

— Значит, крепостное право уже отменено, — пробормотала я и вспомнила пассаж Кабанихи о «новомодных законах». — Интересно, а царя уже убили?

Увы, память на исторические даты у меня была отвратительной — в школе я всегда шпаргалки с ними писала. И помнила только начало-окончание Великой Отечественной (попробуй не запомни такое!), годы Куликовской битвы и Бородина, да, почему-то, год отмены крепостного права. Весьма смутно припоминалось, что после реформ Александра Второго настала пора контрреформ Александра Третьего, но что-то более конкретное я не смогла бы рассказать и под страхом смерти.

— Хм. И почему я рассуждаю, будто это прошлое? Может, просто параллельный мир, где тоже был свой 1880 год?

Тут я поняла, что опять беседую сама с собой вслух, и поспешила прикусить язык. Прошлое, параллельный мир — какая мне разница? На желание Кабанихи отправить меня на венчание вместо Лизы это никак не влияло.

Я ещё немного полистала альбомы: акварельные и карандашные зарисовки, стихи, засушенные цветы и листики, красиво приклеенные к бумаге. На рисунках были преимущественно пейзажи, хотя нашлось и несколько портретов. Я легко узнала Катю (то есть уже себя), Кабаниху и Дорохова. Стихи же были сплошь незнакомыми и, судя по банальности рифм, излишнему пафосу и общей корявости, принадлежали каким-то провинциальным поэтам, чьё творчество не пережило проверки временем.

— Нет бы Пушкина или Лермонтова переписывала, — высказалась я с нотами осуждения.

Закрыла альбом, сдвинула его в сторону и вздрогнула.

Из прорехи в раздвинутых бумагах на меня строго и требовательно смотрел портрет неизвестного мужчины.

— И кто же ты такой?

Я аккуратно достала коричневатую монохромную фотографию. Незнакомцу на ней можно было дать лет тридцать-тридцать пять; лицо его было не столько красивым, сколько волевым и, я бы сказала, породистым. Высокий лоб, на который падала тёмная прядь, нос с горбинкой, крепко сжатый рот, твёрдо очерченный подбородок… Не Дорохов, конечно, несмотря на военный китель и гордый разворот широких плеч. Однако если бы я выбирала между этим незнакомцем и ловеласом-гусаром, выбрала бы первого.