Системный Кузнец VII (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 44

Мечта.

«Если позволить этим людям умереть — мечта станет ближе,» — подумал я. — «Логически — Брок прав. Это не убийство, а невмешательство.» Но смогу ли потом ковать в этой кузне? Смотреть на море и не видеть их лица? Не слышать крики?

Двадцать лет в МЧС. Сколько раз лез в огонь за чужих людей? Сколько раз мог не лезть, и никто бы не узнал? «Можно быть живым снаружи и мёртвым внутри. Я такое видел. Не хочу.»

Эхом вернулись слова Брока: «Благородный, как папаша.» И вдруг понимание — это не упрёк, а наследство в каком-то смысле. Арвальд погиб, но его помнят и уважают. Йорн нёс его память через всю жизнь, и ради этой памяти рискнул собой в последнем бою.

Лучше погибнуть таким, чем жить трусом.

— Есть третий вариант, — сказал я.

Брок повернулся.

— Какой ещё?

— Ждём, пока станет плохо. — Голос мой звучал ровно, хотя сердце колотилось. — Когда стража поймёт, что конец — тогда вступаешь ты.

Охотник нахмурился.

— Я помогу чем смогу, — продолжил. — Ножом, кулаками — неважно. Главное — мы спасаем их в последний момент.

Брок молчал. Чувствовал оценивающий взгляд.

— Если мы спасём их жизни — это долг, — сказал я. — Они нам будут обязаны. Может, этого хватит, чтобы пропустили.

— А если нет?

— Тогда мы хотя бы попытались и совесть чиста.

Охотник фыркнул:

— Нихрена не сыграет, малой. Приказ есть приказ — им плевать на долги.

— Может быть.

— Ты рискуешь нашими шкурами ради чего? Пяти мужиков, которых завтра забудешь?

Я не ответил, просто смотрел. Тишина повисла между нами — секунду, две, три. Вой снаружи становился громче, ближе. Времени почти не осталось.

Брок вздохнул и сплюнул в снег.

— Ладно. Твоя игра — твои правила.

Перехватил топор поудобнее.

— Но если сдохнем тут — я тебя на том свете найду и вломлю.

Вой стал оглушительным. Кто-то из стражников закричал:

— Они прорвались! Слева!

Лязг железа. Чей-то вопль.

Брок напрягся, плечи развернулись.

— Ждём… — прошептал я.

Первый стражник упал — койот вцепился ему в ногу.

Крик. На лицах солдат — паника, когда те увидели количество зверей, что бежало к ним.

— Сейчас!

Брок исчез. Взрыв Ци взметнул снег вокруг, и в следующую секунду охотник был уже посреди двора, где стая рвала стражников.

Топор свистнул. Голова койота отлетела прежде, чем тварь успела понять, что смерть близко. Тело ещё дёргалось, ноги скребли по снегу, а Брок уже бил снова — горизонтальный взмах, хруст рёбер, визг. Ещё один. Ещё.

Стая взвыла — не от голода теперь, а от страха. Они чуяли: появился хищник куда опаснее их, но я смотрел не на Брока.

Десятник не отступил, когда линия рухнула. Стоял один против троих, рубил своим острым мечом, моя работа — попадал, но твари наседали. Один койот валялся с распоротым брюхом, но ещё два кружили, щёлкая челюстями. И третий, сбоку — незамеченный уже прыгал. Целил в горло.

Я побежал без Ци и без техник. Ноги проскальзывали по снегу, сердце колотилось в горле, тело орало «Стой! Ты слаб! Ты сдохнешь!» Но я бежал. Нож в руке — солдатский тесак, короткий и тяжёлый — просто кусок стали. Я врезался в койота плечом — всем весом, какой был. Тварь визгнула, сбилась с траектории, и мы покатились по снегу. Вонь псиной, кровью, чем-то гнилым. Шерсть колючая, как проволока. Челюсти щёлкнули в сантиметре от лица.

Удар ножом.

Куда попал — не знал.

Хруст.

Тварь дёрнулась и затихла.

Я поднял голову. Десятник стоял в двух шагах, меч наготове. Смотрел на меня — в глазах удивление, благодарность и вопрос, но говорить было некогда. Второй койот ещё скалился. Десятник рубанул и попал — тварь завизжала и завалилась набок.

Вокруг хаос. Крики, вой, лязг железа, но меньше криков, чем минуту назад, и больше визга. Брок работал, видел его краем глаза — серая тень, мелькающая среди тварей. Топор поднимался и опускался, поднимался и опускался, ритмично, как молот кузнеца. С каждым взмахом — новый труп.

Койоты пытались напасть втроём, вчетвером — Брок встречал их пинком, ударом локтя, краем топора. Они были быстры, но мужик быстрее, они были голодны, но практик — злее.

В какой-то момент вой изменился — стал выше и жалобнее. Уцелевшие твари отступали, огрызаясь и скаля зубы. Вожак крупнее остальных, с костяными наростами на холке — издал протяжный скулёж. Сигнал. Стая побежала организованно, злобно оглядываясь. Один раненый койот не успел — ковылял на трёх лапах, скуля. Брок настиг его в два шага и добил.

Тишина.

Только тяжёлое дыхание. Стоны раненых. Потрескивание факелов и метель, которой было плевать на людей и зверей.

Брок стоял посреди двора весь в крови — своей и чужой. Тулуп порван, правая рука оцарапана — кто-то из тварей успел цапнуть. Кровь текла, смешиваясь с растаявшим снегом. Топор опущен, с лезвия капало. Вокруг туши — пятнадцать, может больше. Серые тела на белом снегу, алые пятна, пар от свежих ран.

Стражники смотрели на мужика. Трое на ногах, один сидел, зажимая рану на бедре — смотрели как на призрака или на демона. В глазах страх — мужчины только что поняли, что рядом с ними спал человек, способный убить их всех одним движением.

Я подошёл. Нож в руке ещё липкий от крови. Десятник перевёл взгляд на меня, потом на труп койота у моих ног, потом снова на меня, и ничего не сказал.

Брок медленно повернулся. Дыхание вырывалось паром. Взгляд скользнул по стражникам, потом улыбнулся.

— М-да… — голос прозвучал в тишине как выстрел. — Говорил же я племяшу, служивые… Опасно тут у вас. Хорошо, что я вилы держать умею, а?

Глава 16

Тишина, наступившая после боя, давила на уши. Метель продолжала сыпать снегом, но теперь тот падал на кровавое месиво. Двор поста превратился в бойню. Туши койотов лежали вповалку, исходя паром на морозе. Запах сырого мяса, псины и меди бил в нос. Я стоял, опираясь рукой о борт повозки, и чувствовал, как адреналин уходит, оставляя взамен тяжесть. Дышать больно — холодный воздух обжигает легкие.

Стражники молчали, опустив оружие, и смотрели на трупы зверей с выражением оцепенения. На лицах не было радости победы, лишь ужас от того, насколько близко они подошли к черте.

Десятник медленно вытер клинок о тулуп, оставляя на шерсти темный развод — руки мужика дрожали. Он поднял глаза на вышку, потом обвел взглядом своих людей и сплюнул в окровавленный снег.

— Пятеро… — прохрипел мужик, голос сорвался. — Пять человек на Врата!

Пнул ближайшую тушу койота. Голова твари мотнулась, щелкнув зубами, будто живая.

— Нас бы сожрали… — Десятник поднял взгляд на меня, потом перевел на Брока, вытиравшего топор. — Сожрали бы, обглодали до костей, а в рапорте бы написали — дезертировали или сгинули по пьяни. Никто бы даже разбираться не стал — ни одна столичная сволочь.

В его голосе звучала застарелая обида — это человек, которого бросили умирать на дальнем рубеже.

— Спасибо, мужик, — Десятник кивнул Броку, избегая смотреть в глаза. — Если б не ты… Мы бы сейчас их ужином были.

Брок лишь хмыкнул, засовывая топор за пояс. Охотник тяжело дышал — заметил, как морщится, пытаясь скрыть боль — на правом плече, где тулуп был разодран, расплывалось темное пятно.

Я отлепился от повозки и шагнул к нему. Ноги слушались плохо, будто чужие.

— Сильно задело? — спросил негромко.

Охотник отмахнулся, но движение вышло дерганым.

— Царапина. — Криво усмехнулся, но в глазах не было веселья. — Когти у них грязные, вот в чем беда — загнивает быстро, если сразу не прижечь.

Брок сунул руку в карман рваного тулупа и вытащил потертую флягу, обтянутую темной кожей. На боку виднелась грубо вырезанная руна — глаз, перечеркнутый стрелой.

Лицо Брока на мгновение изменилось — слетела маска циничного практика, проступила усталость и растерянность. Он провел большим пальцем по руне.

— Последняя, — буркнул себе под нос, свинчивая крышку. — Берег на черный день… Йорновская бадяга.