Системный Кузнец VIII (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 14

— Да чего там… — проворчал, глядя между ушей коня. — Ты мне это, брось благодарить. Я, по чести говоря, сам накосячил. С той толстухой…

Он замолчал, подбирая слова — было видно, как тяжело даётся признание. Для такого человека признать ошибку — всё равно что вырвать зуб без клещей.

— Язык мой — враг мой, — глухо произнёс Брок. — Каспар, бес старый, подливал, а меня и понесло. Не оправдываюсь, Кай. Просто… накрыло меня вчера.

Тон голоса изменился — исчезла бравада, осталась оголённая боль.

— Йорна вспоминали, — прошептал мужик. — Он ведь мне… он мне как брат был. Нет, даже больше. Как старший брат, которого у меня никогда не было, понимаешь? А ведь он помоложе меня даже был, вот такие дела. Вот что значит — глыба.

Брок сжал вожжи.

— Он меня терпеть не мог, — продолжил, глядя перед собой. — За пьянки мои, за язык этот поганый, за то, что вечно в истории влипал. Ворчал, ругал… Но никогда не бросал. Видит Дух, он своих не сдавал. За каждого из нас готов был глотку перегрызть кому угодно — хоть твари глубинной, хоть самому Барону.

Повозка подпрыгнула, но Брок не заметил — казалось, усатый говорит не со мной, а с призраком, что стоит у него за плечом.

— Такие люди… должны жить, парень. Они — как сталь высшей пробы, а такие, как я — ржавчина. Шлак.

В голосе прорезалась дрожь.

— Почему он сдох там, в этой яме, спасая всех? А я, пьяница и трепло, еду здесь, дышу, небо вижу? Где, мать её, справедливость?

Охотник замолчал, тяжело дыша. Тишину нарушал только мерный стук копыт и свист ветра.

Я смотрел на сгорбленный профиль Брокка и ничего не говорил. Слова утешения — «он герой», «так было нужно», «он выбрал свой путь» — прозвучали бы деланно. Я знал это чувство вины выжившего — оно жгло, когда просыпался после пожаров, где не успел, не добежал, не вытащил. Подвинулся чуть ближе, чтоб как-то поддержать, напомнить, что усатый не один в этой темноте.

— Мы оба накосячили, Брок, — сказал я. — Ты — языком в таверне, я — с девчонкой. Считай, мы квиты.

Охотник хмыкнул, втянул носом холодный воздух и расслабил плечи.

— Квиты так квиты, — буркнул мне с облегчением. — Ну, раз так… тогда едем дальше. Нечего сопли морозить.

Охотник поёрзал, устраиваясь удобнее, и, словно отгоняя мрачные мысли, заговорил бодрее, с мечтательной нотой, что бывают у бродяг при мысли о ночлеге:

— Вот доберёмся до Вольных Городов, малой… Там-то и заживём — ты моря не видел никогда. Вода до края мира, синяя, как платье баронессы. И тепло — кости не ломит. Вино дешёвое, сладкое…

Брок мечтательно причмокнул, и я невольно усмехнулся. В ледяном аду мысли о южном солнце казались приятной сказкой.

— А девки там… — Охотник хитро покосился, и в темноте блеснул огонек — любимая тема усатого, сколько раз уже говорили юге, и каждый раз одно и тоже. Но я всё-таки слушал, улыбаясь. — Ох и девки там, Кай! Черноглазые, смуглые, хохочут звонко. Вот там развернёшься — найдёшь себе молоденькую кралю, с косой до самой… кхм, до самого пояса. Не то что эти наши северные ледышки, которым только рыбу чистить.

— А ты, я так понимаю, пойдёшь по другому профилю? — парировал, чувствуя, как отступает напряжение. — Будешь искать себе толстушку-трактирщицу? Тебе ж, похоже, такие по душе — чтоб и накормила, и налила, и скалкой приголубила, если что.

Брок замер на секунду, переваривая слова, а потом расхохотался от души.

— Ах ты ж паршивец! — прокаркал тот сквозь смех, хлопая себя по колену. — Подловил, бес! Подловил! Ну, грешен, люблю я, когда баба — это баба, а не жердь сушёная! Чтоб было за что ухватиться!

Мы рассмеялись вместе — этот смех был нужен нам как воздух. Даже Ульф в повозке перестал храпеть и что-то довольно пробормотал во сне, будто почуял, что «свои» повеселели.

Но веселье длилось недолго — дорога и усталость брали своё. Прошло полчаса, а развилки небыло. Тьма стала плотнее, предвещая самый глухой предутренний час.

Минут только через пятнадцать тракт, петлявший меж холмов, вывел к странному месту. Впереди, на перекрёстке, чернели три огромные плиты, торчащие из земли под наклоном.

— «Три Пальца», — хрипло объявил Брок.

Левая дорога — широкая и ухоженная, вымощенная камнем — уходила вдаль, где мигали огни заставы. Правая дорога мало заметна — узкая просека, ныряющая в чащу ельника. Оттуда веяло сыростью и мраком.

— Приехали, — сказал Брок и натянул поводья.

Черныш остановился, расставив ноги, чтобы не упасть. Тяжёлый мерин опустил голову до земли — бока ходуном ходили. Шумное дыхание вырывалось из ноздрей облаками пара, оседая инеем на морде. Видел, как под шкурой дрожат крупные мышцы.

— Всё, — констатировал охотник, сплёвывая. — Загнали Зверюгу — дальше не потянет, хоть режь.

Я спрыгнул с козел, чувствуя, как по затекшим ногам колют иглами. Подошёл к морде коня, погладил мокрый нос — конь не отреагировал.

— Надо уходить с тракта, — сказал я, оглядываясь на далёкие огни заставы.

— Твоя правда, — кивнул охотник, слезая следом и разминая спину. — Вон туда, направо. Там версты через полторы будет старая лесовозная стоянка. Кострище там было, помню — укроемся.

Мужик перехватил уздцы и потянул коня.

— Ну, давай, родной, ещё чуток. Совсем немного, а там овёс и отдых.

Черныш с натугой оторвал копыто от земли, повозка скрипнула и свернула с камня в жидкое месиво лесной дороги. Колёса тут же увязли, ход стал тяжёлым. Холод лесной чащи навалился, пробираясь под одежду.

— Я помогу с лагерем, — сказал, идя рядом с повозкой и толкая борт плечом, чтобы помочь коню на ухабе.

Брок глянул удивлённо, вскинул бровь, но кивнул с одобрением.

— Добро, Мастер — вместе управимся. Негоже тебе на шее сидеть, коли руки есть.

Через пятнадцать минут лес расступился, открывая небольшую поляну, укрытую от ветра огромным дубом.

— Добрались, — выдохнул Брок.

Маленький костёр трещал, облизывая сухие ветки — развели его в углублении, прикрытым поваленным дубом, так что со стороны тропы свет был невидим. Оранжевые отблески плясали на коре, выхватывая из темноты морду жующего Черныша и очертания повозки, где под грудой тряпья спал Ульф.

В низине не было ветра, только холод, пахнущий прелой хвоей и мокрой землёй. Брок сидел на бревне, вытянув ноги к огню, и хмуро ковырял палкой угли.

— Эх, дурья башка, — вдруг буркнул усатый, обращаясь к себе. — Надо было у толстухи трав выпросить. Синецвета горсть или хоть корешок жень-травы завалящий…

Сплюнул в огонь, наблюдая, как шипит слюна.

— Пригодилось бы в дороге — от лихорадки, от заразы всякой. А то едем, как голые в крапиву.

Я промолчал, глядя на пляшущие языки пламени и усмехнулся над собой. Потратил день на то, чтобы придумать решение для чужой проблемы, заботился об одежде для Ульфа, спасении деревни от гнева столицы, а о себе не подумал ни разу. Проф деформация: спасатель всегда ест последним и спит меньше всех — этот альтруизм может стоить мне жизни. Тело ныло от тупой боли.

— Слушай, малой… — Брок перестал ковырять костёр и поднял взгляд. — Ты мне скажи начистоту. Что там с твоими каналами?

Я напрягся, но отводить взгляд не стал.

— Я ж не слепой, — продолжил охотник, понизив голос. — Вижу, ты не практикуешь. Стоим лагерем, самое время «подышать», Ци погонять, а ты сидишь, как истукан. Что алхимик-то сказал, когда ты в замке был? Совсем дело дрянь?

Врать смысла нет — Брок не дурак.

— Ориан осматривал меня, — ответил тихо. — Сказал, что повреждения критические. Каналы порваны на две трети, и он не знает, восстановятся ли они вообще. Сказал, что никогда не видел, чтобы кто-то выжил с таким фаршем внутри.

Я не стал упоминать Систему и её проценты. Брок присвистнул — снял шапку, пятернёй взъерошил седые волосы и вновь нахлобучил на глаза.

— Две трети… — повторил эхом. — Это ж считай калека.

— Вроде того.

Повисла тишина — треск сучка в костре прозвучал как выстрел. В какой-то момент Брок поглядел на меня.