Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения - Карп Сергей - Страница 76

В Париже Бобринский свел опасное знакомство с известными авантюристами — маркизом Вертейяком и Джузеппе Бальзамо, выступавшим под именем графа Калиостро. Много времени он проводил за карточной игрой и за бильярдным столом, время от времени попадал в разные переделки, а однажды даже оказался за решеткой, хотя и ненадолго. Не обошлось и без любовных приключений. «Предмет» (имя молодой дамы дневник не сохранил) оказался с характером: скандалы и драки случались систематически. Вот несколько характерных дневниковых записей: «Она безпрестанно врет и ложь на лжи у ней всегда». «Разбранила меня. Стакан кинула в меня. Стол разломила, так что в голову бутылкою чуть не бросила. Вчера с нею фабрику стеклянную смотрел. После у Николе были в комедии». «Крик и битье продолжались целыя два часа: для чего так поздно пришел, где был и прочая брань». «Побранились мы жестоко под вечер, и она била, и я ее бил, но, слава Богу, кончилось без срама».

До Екатерины долетали все более тревожные слухи, и она попросила своего парижского корреспондента Гримма, пользовавшегося ее полным доверием, разузнать, как в действительности обстоят дела. Гримм посетил молодого человека в его квартире на улице Ришелье и поначалу послал императрице обнадеживающий ответ: молодой человек отнюдь не глуп и даже неплохо образован. Правда, он азартен и много играет, но обычно ограничивает себя в проигрыше. Правда, он прибил хлыстом прохожего и в завязавшейся потасовке лишился своего кабриолета, но вскоре кабриолет вернули. Правда, за ним следит полиция, но она следит за всеми иностранцами. Правда, он связался с строптивой девицей, но это издержки молодости. Однако вскоре тональность писем Гримма изменилась: карточные и бильярдные долги Бобринского росли с угрожающей быстротой. При этом собственных денег он не имел и на наличные не играл, но завсегдатаи игорных «академий» знали, с кем имеют дело, и подбивали азартного юношу на игру под честное слово. Гримм понял, что затянувшееся пребывание в Париже приносит юноше больше вреда, чем пользы. Он посоветовал Екатерине поскорее вернуть Бобринского на родину и пристроить к какому-нибудь делу.

В октябре 1787 г. Бобринский наконец покинул Париж и отправился в Англию, где посланник граф С. Р. Воронцов должен был сообщить ему о дальнейших планах императрицы на его счет. Гримм и Симолин, вероятно, вздохнули с облегчением, скинув с себя груз этой ответственности. За время пребывания в столице Франции молодой человек ухитрился проиграть 280 тысяч ливров. Долги покрыла Екатерина.

В заключение расскажем еще об одном знаменитом путешественнике, который оставил любопытные, хотя во многом несправедливые суждения о Париже второй половины XVIII века — о писателе и драматурге Денисе Ивановиче Фонвизине. В августе 1777 г. он повез свою жену, Екатерину Ивановну, страдавшую от солитера, на юг Франции, где местные врачи должны были помочь ей «выгнать червя». Миновав Польшу, Саксонию и германские княжества, супруги въехали во Францию через Эльзас, оставили за собой Страсбург, Безансон и Лион и к концу ноября добрались до Монпелье. Лечение заняло всю зиму и оказалось успешным. Чета собиралась продолжить укрепление здоровья на водах в Спа, курортном городке возле Льежа. Путь туда лежал через столицу Франции. В начале марта 1778 г. Фонвизины прибыли в Париж и провели там пять месяцев.

Как и большинство путешественников того времени, писатель вел дорожный дневник, но до нас он не дошел. Зато сохранилось около двух десятков писем, которые Фонвизин посылал в Россию сестре, Федосье Ивановне Аргамаковой, и друзьям — генералу в отставке графу Петру Ивановичу Панину и Якову Ивановичу Булгакову, писателю и дипломату. Сам автор предназначал эти письма для печати, и с некоторыми купюрами они составили так называемые «Записки первого путешествия».

В отличие от многих соотечественников, приезжавших во Францию убежденными галломанами и за время путешествия лишь укреплявшихся в своей любви к этой стране, Фонвизин изначально смотрел на нее критически. Личное знакомство только усугубило его скепсис: «Пребывание мое в сем государстве убавило сильно цену его в моем мнении. Я нашел доброе гораздо в меньшей мере, нежели воображал, а худое в такой большой степени, которой и вообразить не мог». Столь же критичен оказался писатель и в своем восприятии Парижа — этого «мнимого центра человеческих знаний и вкуса».

Конечно, столица Франции поразила его своими масштабами, своим вселенским замахом. Он писал Панину: «Париж может по справедливости назваться сокращением целого мира». То, что жители этого города «считают его столицею света, а свет — своею провинцией», казалось ему забавным самохвальством, но он и сам признавался сестре: «Париж отнюдь не город, его поистине назвать должно целым миром». Вот только воспользоваться его безграничными возможностями мог далеко не каждый: «Кто сам в себе ресурсов не имеет, тот и в Париже проживет, как в Угличе», — посмеивался Фонвизин, проговариваясь, что и сам иногда зевал там от скуки.

Хотя наш путешественник употреблял все свое время «на осмотрение» города, мы не найдем у него «туристических» описаний. «Париж Фонвизина» лишен привычных архитектурных и исторических очертаний, словно в нем нет ни Лувра, ни Сорбонны, ни собора Богоматери… Мельком упомянуты лишь некоторые ориентиры — Новый мост, Пале-Руаяль, Дом Инвалидов. По-настоящему занимали писателя не памятники, а общая атмосфера города и его жители, однако ни то, ни другое не пришлось ему по душе. В результате его письма оказались наполнены язвительной и часто необоснованной критикой, сбивавшейся временами на настоящее брюзжание. Фонвизин без устали подчеркивал, что если в Париже и встречается что-нибудь хорошее, то оно непременно соседствует с дурным и варварским; что прекрасные особняки стоят бок о бок с богадельнями; что простой люд живет в исключительной бедности и вынужден постоянно мошенничать; что чуть ли не ежедневно здесь происходят жестокие публичные казни…

Парижан Фонвизин изобразил эгоистами, пренебрегающими такими ценностями, как дружба, честь или сострадание к ближнему. «Пустой блеск, взбалмошная наглость в мужчинах, бесстыдное непотребство в женщинах, другого, право, ничего не вижу». Упрекая жителей французской столицы в легкомыслии, Фонвизин писал, что их внимание беспрестанно перелетает с одного предмета на другой, задерживаясь на всяких пустяках. Впрочем, столь же язвительно писатель отзывался и о собственных соотечественниках, обосновавшихся в столице Франции: его возмутил беспорядочный образ жизни «русских парижан».

В Париже путешественник встречался со многими знаменитостями. Он познакомился с Д’Аламбером, Мармонтелем и Тома, видел Вольтера, собирался нанести визит Руссо. Он был приглашен на заседание Французской академии и выступил с сообщением о свойствах русского языка в собрании Общества писателей и художников. Тем не менее Фонвизин совсем не чувствовал себя польщенным этим вниманием. Он несправедливо обвинял просветителей в корыстном заигрывании с русской императрицей и не стеснялся в выражениях, раздавая французским писателям нелестные эпитеты, переходящие в брань: Руссо он именовал «уродом», Вольтера называл «чудотворцем», Дидро — «шарлатаном», а Мармонтеля и Тома — «вралями». Особенно досталось Д’Аламберу, в котором Фонвизин увидел «премерзкую фигуру и преподленькую физиономию». Пожалуй, единственное, что он оценил в Париже по достоинству — это театр. «Спектакли здесь такие, каких совершеннее быть не может. Трагедия после Лекеня, Клеронши, Дюменильши, конечно, упала; но комедия в наилучшем цвете. Опера есть великолепнейшее зрелище и целом свете. Итальянский спектакль очень забавен».

«Записки первого путешествия» резки и предвзяты, но читать их интересно. Описание триумфальной встречи Вольтера, вернувшегося в столицу незадолго до смерти, театральные впечатления, беглые уличные зарисовки и остроумные наблюдения сглаживают неприятное впечатление от излишней резкости суждений и спесивой ворчливости тона.