Моя. По праву истинности (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat" - Страница 76

Селеста стояла, прижав кулаки ко рту, чтобы не закричать. Она видела, как её отец, волк, ловким манёвром вцепился медведю в горло. Мстислав взревел от боли, но не отступил. Он обхватил волка в медвежьих объятьях и сжал. Раздался страшный хруст. Волк взвыл и ослаб хватку.

Ещё несколько минут адской схватки, и всё было кончено. Медведь, весь в крови, израненный, но непобеждённый, стоял над поверженным волком, который, хрипя, с трудом принял человеческий облик. Адар лежал на песке, лицо искажено болью, рука неестественно вывернута, изо рта текла струйка крови. Его люди замерли в ужасе, не смея вмешаться в Бой Чести.

Медведь зашатался, и началось обратное превращение. Оно казалось ещё мучительнее. И вот, уже человек, весь в ссадинах, порезах и синяках, Мстислав стоял над Альфой Волков. Он тяжело дышал, кровь стекала по его груди и рукам, но взгляд был ясен.

— Я… победил… в Бою Чести, Альфа Волков, — его голос был хриплым, но громким, чтобы слышали все. — Завтра на рассвете я приеду и заберу свою Истинную. По древнему праву. Ты проиграл.

Он повернулся, игнорируя ненавидящие взгляды свиты Адара, и заковылял к Селесте. Она бросилась к нему, не в силах сдержать слёз, но уже не от страха. Она касалась его лица, его ран, её пальцы дрожали.

— Всё кончено, — прошептал он, притягивая её к себе чистой, менее повреждённой рукой и целуя её в макушку, потом в губы, смешивая соль её слёз с кровью на своих губах. — Теперь мы будем вместе. Никто не сможет нам запретить.И глядя в его глаза, полные боли, усталости и непоколебимой решимости, она поверила. Поверила так сильно, как не верила ничему в своей жизни. Она обняла его осторожно, чтобы не задеть раны, прижалась к его окровавленной груди, и впервые за много лет почувствовала не тяжесть, а силу крыльев. Пусть хрупких, окровавленных, но своих. И его.

БОНУС. За час до рассвета( История Селесты и Мстислава) 4

***

Вот только он не явился.

Первые сутки Селеста провела у окна, вцепившись пальцами в холодный подоконник. Её тело помнило каждое его прикосновение, а губы вкус его поцелуев, смешанный с кровью и озёрным воздухом.

Она ждала.

Каждый скрип колес на гравийной дороге заставлял её сердце бешено колотиться, а взгляд метаться в поисках знакомой высокой фигуры. К вечеру к надежде примешалась первая, острая как игла, тревога.

Что-то не так.

Она прижала ладонь к метке на шее. Серебристый узор под кожей, узор их истинности, отозвался слабым, далёким теплом, словно эхо. Связь была живая, но тихая, приглушённая непонятной дистанцией. Он жив. Он должен был ехать. Он обещал.

Второй день начался со звука тяжёлого засова на двери её комнаты и грубого стука подноса о пол. На окна, через которые она когда-то впустила его в свою жизнь, прикручивали железные решётки. Работники делали это быстро, избегая её взгляда. Селеста молча наблюдала, как свободное пространство сужается до размеры роскошной клетки. Её волчица, обычно тихиая и подавленная, забеспокоилась, жалобно заскреблась внутри.

Она попыталась протестовать, ударить кулаком в дверь, но в ответ получила лишь глухое эхо и приказ «сидеть тихо» из-за двери. Её авторитет в этом доме, и без того призрачный, теперь и вовсе обратился в ничто.В пепел.

И жизнь её стала пепелищем.

На третий день пришло отчаяние.

Она металась по комнате, тряся решётку, пробуя её на прочность. Звала своего зверя, пыталась ощутить в себе ту дикую силу, что позволила бы вырваться. Но её волчица был загнан в угол страхом перед альфой-отцом и её собственной, всепоглощающей растерянностью.

Силы не было.

Была лишь трясущаяся, мелкая дрожь во всём теле и комок ледяного ужаса в горле. Она кричала в запертую дверь, напоминая о Бое Чести, о древних законах, о его поражении. Её голос, сначала яростный, к вечеру стал хриплым и сломанным, а потом и вовсе умолк. Ответом была лишь гробовая тишина особняка.

Вечером третьего дня дверь распахнулась. В проёме стоял Адар. От него пахло дорогим коньяком и чем-то едким, злым. Его лицо, обычно собранное и холодное, было опухшим, глаза мутными, но в них горел знакомый, ненавидящий огонь.

— Ну что, шлюха? — его голос был тихим, шипящим, и от этого в разы страшнее любого крика. Он шагнул в комнату, и пространство наполнилось его тяжёлой, пьяной аурой. — Где твой спаситель? Где твой благородный медведь? А? Показал себя во всей красе, да?

Селеста отступила к стене, нащупывая её спиной.

— Он придёт, — выдохнула она, и собственный голос показался ей слабым, детским. — Он победил. Он…

— Он уже забыл дорогу! — перебил Адар, сделав шаг вперёд. — Или, может, вспомнил, что ты дочь его врага. Что ты никчемная обуза. Игрушка на одну ночь. Трахнул и бросил. Как последнюю дуру, которой ты и являешься. А меня он победил только чтобы эго потешить!

Каждое слово било точнее кулака. Селеста качнулась, будто от физического удара. Глаза её наполнились предательскими слезами.

— Неправда… — прошептала она. — Он не такой. Он… любит меня.

Последние слова сорвались с губ нечаянно, и она сама испугалась их. Любит? Они ни разу не говорили об этом. Была страсть, была ярость, была истинность. А любовь…

Адар фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что Селесте захотелось провалиться сквозь пол.

— Любит, — передразнил он, скривив губы. — Ты даже представить не можешь, на что способны эти медвежьи недолюдки. На ложь. На подлость. Он выиграл бой, потешил своё эго, и ему хватит. А ты тут рыдаешь, как дура. Наследница Волков? Ты никчемное ничтожество! Позор моей крови.

Он развернулся и вышел, захлопнув дверь. Щелчок засова прозвучал громче грома.

Селеста сползла по стене на пол, обхватив колени. Тихие, сухие рыдания сотрясали её тело. Логика отца была чудовищно убедительной. Кто такой Мстислав Мори для неё?

Несколько встреч, одна ночь, битва. Что он знал о ней? Почему он должен был рисковать всем ради дочери своего врага? Может, она и правда была просто авантюрой, вызовом, способом унизить клан Волков?

Но тогда… метка. Тёплая, живая метка на её шее. Это не мог быть обман.

Или мог? Сомнения, как черви, точили изнутри.

На четвертый, пятый, шестой дни она уже не плакала. Она сидела у окна, уставившись в одну точку на горизонте, где синела полоска леса. Она почти не ела, принесённую пищу отодвигала в сторону.

Сон приходил урывками, наполненный кошмарами: то он шёл к ней через лес, но не мог дойти, то он смеялся, глядя на неё из окна чужой машины. Она чувствовала себя пустой. Выжженной. Ожидание превратилось в пытку, надежда в изощрённую форму отчаяния.

Единственной живой точкой в этом онемении была метка. Иногда, в тишине ночи, ей казалось, что она чувствует сквозь неё отголосок. Не мысли, не слова, а просто волну боли, или ярости, или… беспомощности? Она не понимала. Это только мучило сильнее.

На седьмое утро она уже ничего не ждала. Она просто существовала. Дышала. Смотрела. Мысли вязли в густой, чёрной паутине апатии. Рассвет окрасил небо в грязно-розовый цвет.

И тут тишину разорвал рёв.

Не человеческий крик, а рёв зверя, доведённого до предела. Гулкий, басистый, полный такой первобытной ярости, что стёкла в её комнате задребезжали. За ним — топот ног, лай собак, крики перепуганной прислуги.

— Адар! Выходи, подлый ублюдок! Грязный сукин сын! Я убью тебя, это ты тварь сделал!

Сердце Селесты, казалось, замерло, а потом рванулось в бешеной скачке. Этот голос… он был похож. Тот же тембр, та же мощь, но старше, изломанней. Это был не Мстислав.

Она сорвалась с места. Разум отключился, остался лишь слепой, животный порыв. Она отскочила к противоположной стене, сделала два шага разбега и всей силой своего отчаяния, всего накопленного за неделю ужаса, ударила плечом в массивную дубовую дверь.

Раздался оглушительный, сухой хруст. Не дерева, а её собственной ключицы. Белая, ослепляющая боль ударила в мозг. Дверь с треском сорвалась с верхней петли и повисла, перекошенная. Селеста, согнувшись, схватилась за повреждённое плечо. Боль была невероятной, пылающей. Она завыла. Низко, по-звериному, но не остановилась.