Игры Ариев. Книга пятая (СИ) - Снегов Андрей - Страница 45

Я наблюдал за достойными ариями, разодетыми в злато и бархат, не задерживая подолгу взгляд на каждом из них. Они присутствовали на торжественном закрытии Имперских Игр — я видел их в свите Императора. Но там они находились далеко и казались фигурами на шахматной доске, видимыми, но недосягаемыми. Здесь же они все располагались буквально на расстоянии вытянутой руки, на расстоянии удара меча.

Каждое лицо могло принадлежать моему будущему врагу или союзнику. Каждый взгляд мог скрывать заговор или предательство. Я разглядывал их лица, пытаясь запомнить каждого — эти люди в любой момент могли стать моими союзниками или врагами, и чем лучше я их узнаю, тем выше будут мои шансы на выживание в этом серпентарии.

Первые наследники сидели рядом со своими родителями — молодые люди от двадцати до тридцати лет. Некоторые из них прошли через Игры Ариев, будучи вторыми или третьими наследниками, и ставшие впоследствии первыми. Таких я определял по жестким выражениям лиц, таким же, какое видел в зеркале каждое утро.

Все они смотрели на меня — кто с любопытством, кто с настороженностью, кто с плохо скрываемой враждебностью. Выскочка. Бастард. Самозванец. Я читал эти слова в их взглядах, но они меня не волновали — я был здесь не для того, чтобы завоевывать друзей. Ломая голову над мотивами и заказчиками вчерашнего покушения на сцене, я перебирал имена и лица собравшихся за столом. Любой из них мог желать моей смерти, как и сам Император.

Эта мысль пришла неожиданно и обожгла как удар молнии. Что если Юрий Новгородский решил проверить своего будущего зятя? Проверить его силу, его умение выживать, его способность справляться с неожиданными угрозами? Это было бы жестоко, но не противоречило тому, что я знал о характере самодержца. Человек, правящий Империей железной рукой, не мог позволить слабость — ни себе, ни своим близким.

Или Веслава… Нет. Эту мысль я отбросил немедленно. Она была моей союзницей, моей партнершей в этой сложной игре. Она не стала бы рисковать нашими отношениями ради проверки, которую я мог не пережить. Хотя, что я действительно знал о ней? Что я знал о любом из них? Ничего. Я видел лишь маски, носимые ими на публике.

Размышляя о покушении, я старался отвлечься от скорбных мыслей, обуревавших меня после расставания с Забавой. Судя по всему, и наставники, и ученые ошибались — Руны не уничтожили во мне эмпатию. Скорее, они усилили и обострили ее — до Игр я не испытывал столь сильных чувств ни к одной своей девушке. Были увлечения, были страсти, была похоть — но ничего подобного тому, что я чувствовал к Забаве.

Это было больше, чем влечение. Больше, чем желание. Больше, чем привычка. Когда я думал о ней — а я думал о ней постоянно — внутри все сжималось от тоски. Когда я вспоминал ее смех — тихий, мелодичный, похожий на звон серебряных колокольчиков — мне хотелось бросить все и бежать к ней. Когда я закрывал глаза, я видел ее лицо — серые глаза с черными искрами, полные губы, высокие скулы, непослушные пряди волос, падающие на лоб.

Но я не мог быть с ней. Уже скоро я женюсь на Веславе Новгородской и стану частью императорской семьи. Закрою ловушку, которую сам же и расставил. А Забава выйдет замуж за старика Богуславского — толстого, уродливого и трижды разведенного. Потому что так решил за нее отец — Апостольный князь Полоцкий, сидящий напротив меня.

Князья друг с другом не разговаривали. Все молча поглощали пищу и бросали друг на друга принужденные взгляды — настороженные и недоверчивые. Это действо было похоже на поминки, но не на день рождения самодержца всея Руси. Атмосфера за столом была тяжелой, давящей — словно грозовая туча опустилась в зал и нависла над головами гостей.

Славословия именинника уже завершились, и я был этому несказанно рад. Потому что все произнесенные речи были фальшивыми от начала и до конца. Князья восхваляли мудрость и доблесть Императора словами, которые повторялись из года в год, из поколения в поколение. Каждое слово было выучено наизусть, каждый жест — отрепетирован до автоматизма. И за этим парадом лицемерия скрывалось то, о чем все знали, но никто не говорил вслух — вражда, соперничество и заговоры.

Наследникам и женам апостольных князей слова не давали — таков был обычай, уходящий корнями в далекое прошлое. Но даже я, далекий от Императора человек, смог бы найти искренние слова поздравления. Слова, которые не были бы затасканы до дыр бесчисленными повторениями.

Впрочем, кто я такой, чтобы судить этих людей? Я и сам был лжецом — может быть, худшим из всех присутствующих. Я сидел рядом с человеком, которого поклялся уничтожить, и улыбался. Я здоровался за руку с людьми, которых презирал. Я играл роль преданного сына и любящего жениха — и каждое мое слово было ложью.

Чтобы молчание не тяготило, на сцене, устроенной в конце зала, противоположном тому, где сидел Император, расположился сказитель — высокий худощавый старик с седой бородой до пояса и неожиданно молодыми, яркими глазами. Он перебирал струны гуслей — инструмента, почти забытого в современном мире, и пел древние оды, навевая еще большую тоску.

Его голос был низким и глубоким. Слова — старославянские, едва понятные современному уху — рассказывали о подвигах древних героев, о битвах с Тварями, о славе и бесславии, о жизни и смерти. Оды звучали одной нескончаемой мелодией, протяжной, полной гордости и величия.

Я слушал и не слышал. Мысли были далеко отсюда и упорно возвращались в гостиничный номер, где я провел последнюю ночь с Забавой. К ее объятиям, поцелуям и тихим словах, сказанным перед рассветом.

«Я буду ждать тебя, — прошептала она, когда мы прощались. — Даже когда ты женишься на ней. Даже когда у тебя будут дети от нее. Я буду ждать».

Я ничего не ответил. Потому что не знал, что сказать. Потому что любые слова прозвучали бы ложью — или жестокой правдой.

Меня начали одолевать тревожные мысли. Глядя на все это — на молчащих князей, на напряженных наследников, на официантов, двигающихся как призраки, я начал сомневаться не только в единстве двенадцати апостольных княжеств, но и в их способности действовать сообща в случае массовой атаки Тварей.

Эти люди не были союзниками. Они были соперниками, вынужденными терпеть друг друга под давлением общей угрозы. Империя держалась на страхе — страхе перед Тварями, страхе перед Императором, страхе перед соседями. И этот страх был единственным, что объединяло княжества воедино.

Что произойдет, если угроза исчезнет? Что произойдет, если Твари перестанут представлять опасность? Эти вопросы были скорее теоретическими — Твари не собирались исчезать в обозримом будущем, но я все больше и больше задумывался о хрупкости той системы, частью которой невольно стал.

С князем Псковским мы после Игр почти не общались — я сознательно избегал его общества. Теперь я об этом жалел, потому что мне отчаянно не хватало информации о том, что реально происходит в Империи. Слухи, сплетни, домыслы — все это доходило до меня обрывками, через третьи руки, искаженное до неузнаваемости.

А дать мне правдивую картину мог только он. Князь Псковский был одним из самых информированных людей в Империи — его шпионская сеть охватывала все княжества, его агенты проникали в самые закрытые круги, его источники докладывали о каждом значимом событии. Он знал то, о чем другие только догадывались. И он мог поделиться этим знанием со мной — если бы захотел.

Но он не хотел. Или не считал нужным. Или ждал, пока я сам попрошу.

Наша игра продолжалась — игра в кошки-мышки, где непонятно было, кто кошка, а кто мышка. Он использовал меня, я планировал использовать его. Он дал мне имя и титул, я собирался отнять у него жизнь. Прекрасная семейная идиллия.

Император постучал ложечкой по бокалу, и сказитель сразу затих, оборвав песню на полуслове. В зале воцарилась гробовая тишина. Стало слышно шуршание одежды — шелк и бархат терлись друг о друга при малейшем движении. Стало слышно тяжелое дыхание парочки весьма грузных княгинь, сидевших в конце стола. Стало слышно даже тревожное биение сердец — или это мне казалось?