Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина - Страница 40

— Ах, неужто это не ты? — язвит, чуть ли не хватаясь за сердце, но всмотревшись, видимо, что-то своим изворотливым умишком начинает понимать и поджимает с сожалением губы. — Жаль, если честно. Я рассчитывал… ну да ладно. Обсудим тогда вот такой момент, раз уж ты не горишь желанием афишировать ваши отношения, то почему бы тогда Бо не завести пиар-роман?

Хорошо, что я в этот момент ничего не пила, а то бы пошло носом. Я все, конечно, понимаю — человек делает свою работу, но какого черта он лезет с такими разговорами в обход Богдана? А я уверена, что в обход.

— Сейчас ему надо всеми силами привлекать внимание к своей персоне, к бою, — продолжает Ли Рой распыляться, давая отчетливо понять, что он чхать хотел на какую-либо приватность личной жизни и границы. — Это был бы хороший ход, тем более, что есть отличное предложение. Конечно, Богдан тебе о нем не скажет, он ведь такой…

Этот придурок закатывает глаза, а я мысленно усмехаюсь, ибо, да, мой мужчина такой в отличие от этой свиньи, которая все никак не заткнется.

— Но я считаю, тебе самой было бы куда приятнее встречаться со звездой первого эшелона, нежели просто со спортсменом. А в увеличении медийности спортсмена помимо достижений, вес имеют ещё и громкие романы, так что…

— Я, по-твоему, похожа на бренд-факера? — приподнимаю снисходительно бровь, не понимая, зачем вообще слушаю этого кретина.

— Ты? — демонстративно оглядывает он меня. — Хочешь знать, на кого я считаю похожей сорокалетнюю миллиардершу, трахающую молодого, известного спортсмена?

— Ах, неужели мы — ханжа? — возвращаю ему его потуги в театральщину, но он и ухом не ведет. Непробиваемая, циничная тварь.

— Ну, что ты?! — скалится елейно. — Всего лишь выражаю популярное мнение. И знаешь, в этой связи стоит даже, наверное, поблагодарить тебя.

Я недоуменно смотрю на него, пока Рикки ставит передо мной завтрак. Запах свежих овощей и хлеба бьет по рецепторам, вызывая, как ни странно, аппетит. Впрочем, ничего удивительного — мой малыш натерпелся со мной, а прошлой ночью так и вовсе.

От воспоминаний бросает в жар. Незаметно кладу ладонь на живот, мысленно прося прощение у крошки, и принимаюсь за еду.

— Хорошо, что вы решили сохранить ваши отношения в тайне, — продолжает меж тем Ли Рой. — Вам обоим это на пользу. Богдану особенно.

— В каком это смысле «особенно»?

— Ну, как бы тебе объяснить… — тянет он с наигранной задумчивостью. — Видишь ли, люди мыслят стереотипами и шаблонами. Крутой чемпион в обывательском представлении должен быть эдаким самцом в окружении молодых, красивых девочек, а не взрослой тетеньки, иначе у людей начинаются вопросы и сомнения. А все ли с этим парнем в порядке? А если с ним не все в порядке, то разве он может побеждать? Если коротко, ты портишь его имидж здорового, конкурентоспособного, сильного бойца и мужика в целом, подвергая его мужественность сомнениям.

Я хмыкаю и невозмутимо ем, делая вид, что меня не задевают его вполне успешные попытки надавить мне на больное.

— Я думала, мужественность — это умение отстаивать свой выбор и чхать на чужое мнение.

— Да, но люди в большинстве своем мыслят по-другому. В их глазах ты — его изъян, а любимец публики не может быть с изъяном, так что, еще раз повторюсь, хорошо, что вы не афишируете, хотя бы на этом спасибо. Но ты все-таки подумай над пиар-романом. В этом нет ничего странного в нашей среде. Уверен, Богдан не перекинется на другую женщину, держа ее за руку раз в неделю на каком-нибудь мероприятии, так что тебе нечего бояться, — он говорит это с гадкой насмешкой и вполне читаемой манипуляцией.

Аппетит пропадает, хочется поскорее уйти, но я упрямо жую, стараясь не повторять отзывающееся ноющей болью «ты — его изъян». Но оно все равно так или иначе всплывает позже.

Пока еду домой переодеться, пока сижу на совещании и слушаю предложения маркетингового отдела, пока иду на ланч с юристами, и когда подписываю срочные документы. Благо, звонит телефон и отвлекает от этого гребанного сплина. Правда, стоит увидеть имя бывшего мужа, я начинаю сомневаться, что это меньшее из зол.

— Чем обязана? — спрашиваю без предисловий.

— О, как! — сваливается еще один театрал на мою голову. — А я думал, молодой любовник способствует хорошему настроению и приветливости у женщины.

— А я думала, годы делают мужчину тактичнее и умнее, но нет, как был беспардонным дураком — так и помрешь.

— Один — один, — смеется Долгов, а потом и вовсе изумляет. — Удивительно, но наша грызня после развода стала какой-то очаровательной, ты не находишь?

— Я нахожу твое хорошее настроение — раздражающим. По какому поводу веселье?

— А вот как раз по тому самому, касающемуся твоего «хорошего настроения», — чуть ли не довольно напевая, насмешливо тянет мой бывший муженек, заставляя меня напряженно застыть, отложив ручку, которой я до этого нервно постукивала.

— И что это значит? — спрашиваю холодно, не в состоянии сейчас разводить хиханьки да хахоньки, тем более, с Долговым, тем более, на такую тему.

— Ну, в общем, я заехал к дочери, а у нее твоя мать, — огорошивает он, заставляя все внутри меня похолодеть. — Она провела расследование, наняла кого-то из старой кодлы Максимыча, и этот КГБ-шник много, чего нарыл на твоего молодца. История мутноватая, но без доказательств, просто слухи и догадки, однако меня попросили «вправить тебе мозги» — это дословно. Твоя мать была особенно настойчива, чуть ли не требовала взять тебя под опеку. Я пытался ей напомнить, что мы в разводе, но ты знаешь свою мать. Все, что я смог — выпроводить ее на родину подальше от нашего ребенка, а то не хватало, чтобы она еще и ей засрала мозги.

Сказать, что я в шоке — не сказать ничего. Такого унижения и стыда, мне кажется, я никогда не испытывала. А уж с моим опытом и насмотренностью, я — эксперт по этой части.

Честно, у меня в голове не укладывается. Господи, как они могли вообще? Ну, ладно мать, а дочь? Она что, вообще не понимает, в какое унизительное положение ставит меня и перед кем?

— И ты звонишь мне, чтобы… что? — сглотнув острый ком, делаю многозначительную паузу, пытаясь понять, мне слать Долгова прямо сейчас или все-таки подождать.

— О, не волнуйся, — продолжает он веселиться, пока у меня внутри все горит. — Всего лишь хочу, чтобы ты, наконец, признала, что твоя мамаша — ебанутая сука.

У меня вырывается истеричный смешок, ибо заиметь вдруг единодушие после развода — это по-настоящему смешно.

— Окей, признаю, — не видя смысла отнекиваться, как раньше. — Ты доволен?

— Более чем. Двадцать лет этого ждал и, знаешь, думаю, если бы ты признала это, когда она лоханула нас с квартирой, все могло быть…

— О, нет-нет, даже не пытайся, — торможу его, в который раз поражаясь этому таланту все переворачивать в свою сторону. — То, что моя мать — ебанутая сука, как ты говоришь, не исключает того, что ты — мудак и кобель.

— Да, но…

— Нет, никаких «но», Сережа.

— Окей, пусть так.

— Это все? — хочу побыстрее закончить этот унизительный в высшей степени разговор, ибо столько лет потратить, чтобы восстановить по крупицам свое достоинство и гордость, растоптанную этим человеком, чтобы дочь попросила его устроить мне проверку и взбучку, будто невменяемой и недееспособной... У меня нет слов.

— Да, но ты же понимаешь, что я не могу не проверить инфу по своим каналам? Все-таки Красавин контактирует с моим сыном, а обвинения в доведении до самоубийства — не пустой звук, тем более, что женщина оставила ему наследство. Ее сын потом судился целый год, но так и не выиграл суды. Сама понимаешь, я не могу это проигнорировать, хотя люди Максимыча толковые и им можно доверять.

— И что ты хочешь от меня услышать? — спрашиваю помертвевшим голосом, слишком шокированная, чтобы сохранять лицо.

— Просто ставлю в известность, чтобы ты не думала, что я лезу в твою личную жизнь, когда пришлю отчет, хотя думаю, на днях тебя ждет посылка от Оли. Она собиралась отправить в надежде, что ты задумаешься.