Сто дней (ЛП) - О'Брайан Патрик - Страница 2

– Господи! – воскликнул Эдвардс и, помолчав, добавил: – Моей жене она не нравилась, но она была очень красивой женщиной. Поговаривали, что у нее сомнительная репутация... драгоценности у нее были потрясающие... Ходили слухи о некоем полковнике Чамли, и говорят, что брак не был счастливым. И вот она мертва, упокой Господь ее душу. Я замолкаю. Сомневаюсь, что когда-либо увижу подобную ей женщину.

Они оба задумались, глядя прищуренными глазами на сверкающее море, пока эскадра приближалась к берегу, а толпа зевак увеличивалась. Затем Эдвардс сказал:

– Если подумать, глядя на наших товарищей по плаваниям и родственников, можете ли вы вспомнить какой-либо брак, который можно было бы назвать счастливым, после охлаждения первой страсти? Знаете, в холостяцкой жизни есть свои преимущества: ложишься спать, когда захочешь, читаешь в постели...

– Навскидку я не могу припомнить такого; взять, к примеру, Вуда в Сьерра-Леоне: они принимали гостей без перерыва, только чтобы не сидеть за столом вдвоем. Говорят, что Вуд... но не будем об умерших. Нет, я не могу вспомнить много браков без каких-либо разногласий или раздора; но, кроме особенно очевидных случаев, кто может точно сказать, где находится золотая середина? В конце концов, как заметил один философ, "Хотя супружество сопряжено с трудностями, безбрачие лишено удовольствий"[2].

– Я ничего не смыслю в философии, но я встречался с некоторыми философами, – мы часто ездили в Кембридж повидаться с моим братом, преподавателем, и, надо сказать, они были чертовски... – Он осекся, увидев дочерей своего друга, – старшая из них была очаровательна, хотя и немного растрепана, – проталкивающихся к ним сквозь толпу, и продолжил неодобрительным тоном: – ...хотя вы всегда были начитанным человеком, даже в мичманской каюте "Британии".

– О, папа, – воскликнула старшая из девочек. – а который из них "Сюрприз"?

– Второй корабль в колонне, дорогуша.

Ведущие суда были уже достаточно близко, чтобы можно было разглядеть людей, – синие и красные мундиры на квартердеке, матросы в белых штанах, убирающие марсели и нижние паруса, вместе с кливером и стакселями, – но различить кого-то конкретного было почти невозможно. Юная леди осторожно взяла у отца подзорную трубу и навела ее на "Сюрприз".

– Это что, и есть знаменитый капитан Обри? – спросила она. – Да ведь он невысокий, толстый и с красным лицом. Я разочарована.

– Нет же, глупая, – ответил ее отец. – Коммодор там, где и ему и положено быть, на борту флагманского корабля, конечно же, – на "Помоне". Разве ты не видишь брейд-вымпел?

– О, да, сэр, теперь вижу, – ответила она, направляя подзорную трубу на шканцы "Помоны". – Скажите, пожалуйста, а кто этот высокий светловолосый мужчина в форме контр-адмирала и со шляпой под мышкой?

– Ну, Лиззи, это и есть твой знаменитый Джек Обри. Ведь коммодоры носят мундир контр-адмирала, и на их приветствие отвечают салютом, положенным такому званию, как мы и услышим примерно через десять секунд.

– О, разве он не красавец? У Молли Батлер была цветная гравюра, на которой он был изображен в бою с турками, во время абордажа "Торгуда"[3], с саблей в руке, и все лучшие девочки в школе...

Они так и не узнали, что говорили или думали лучшие девочки в школе, потому что в этот момент загремел салют из семнадцати орудий, который "Помона" дала в честь главнокомандующего, стреляя через равные промежутки времени; и не успели выстрелы затихнуть, а клубы дыма рассеяться, как огромный флагманский корабль начал ответный салют из пятнадцати пушек. Когда отгремели и они, мистер Эрроусмит сказал:

– Теперь, еще через десять секунд, вы увидите сигнал "Коммодору прибыть на борт флагмана". Вон уже спускают его катер.

– А кто этот маленький человек рядом с ним, в черном сюртуке и серых бриджах?

– Должно быть, это доктор Мэтьюрин, они всегда вместе плавают. Он может отрезать руку или ногу быстрее, чем любой другой хирург на флоте, а видеть, как он разделывает баранье седло – одно удовольствие.

– О, фи, папа! – воскликнула девушка, а ее младшая сестра громко и хрипло засмеялась.

На борту "Помоны" в самом разгаре была приличествующая случаю церемония, и когда Джек вышел из капитанской каюты, засовывая в карман чистый носовой платок и преследуемый Килликом, который щеткой стряхивал последние пылинки со спины его расшитого золотом мундира, он увидел, что на шканцах собрались все его офицеры и большинство мичманов, все из которых либо были в перчатках, либо прятали руки за спину.

Матросы подали ему роскошные фалрепы, и, следуя за дежурным мичманом, он спустился в свой катер. Все матросы в шлюпке прекрасно его знали, ведь они были товарищами по многим плаваниям, а двое из них, Джо Плейс и Дэвис, служили на его первом судне, "Софи"; но ни они, ни Бонден, его рулевой, и виду не подали, когда он устроился на корме, сдвигая свою саблю, чтобы дать мичману больше места. Матросы были в своей парадной форме гребцов – широкополых белых шляпах с лентами, белых рубашках, черных шелковых шейных платках, белоснежных парусиновых брюках, – и выглядели торжественно: они ведь были частью церемонии, и шуткам, подмигиванию, перешептыванию и улыбкам сейчас не было места. Бонден оттолкнулся от борта, скомандовал "Посторонись", и, точно рассчитав время и расстояние, пока его товарищи без постановки делали длинные, сильные гребки, подвел катер к трапу по правому борту флагманского корабля, где состоялась еще более впечатляющая церемония. Джек, поднявшийся на борт под свистки боцманских дудок, отдал честь шканцам, пожал руки капитану корабля и флагманскому штурману флота, а королевские морские пехотинцы – алое совершенство мундиров под ярким солнцем, – с ритмичным стуком и топотом отсалютовали оружием.

Помощник штурмана увел мичмана с "Помоны", а капитан Бьюкен, командовавший "Ройял Совереном", проводил Джека Обри вниз, в великолепную каюту адмирала; но вместо огромного, мрачного и седого главнокомандующего с рундука у перегородки вдруг поднялось прозрачное облако голубого тюля, которое окутывало высокую и элегантную женщину, очень красивую, но еще более примечательную своей благородной осанкой и дружелюбным выражением лица.

– Ну что ж, дорогой Джек, – сказала она, когда они поцеловались. – как я счастлива видеть вас с брейд-вымпелом. Просто повезло, что приказ вас застал, – я думала, вы уже на полпути к Огненной Земле в простой посудине, нанятой для гидрографических исследований. Но я никогда не пойму, как мы могли вас не заметить на Коммон-Хард[4], – никогда, хотя я и долго об этом думала. Правда, Кейт был так взволнован после слушаний по бюджету военно-морского флота, а я прокручивала в голове какие-то загадочные строчки Энния[5], не в состоянии понять, что он имел в виду, но все же...

– Я тоже никогда не пойму, как я мог быть настолько глуп, чтобы войти сюда, спросить как у вас дела, и сесть рядом с вами, даже не поздравив вас с тем, что вы теперь виконтесса, хотя всю дорогу я только об этом и думал. От всего сердца вас поздравляю, дорогая Куини, – сказал он, снова целуя ее, и они уселись рядом на широкий, покрытый подушками рундук. Джек был выше Куини и более чем в два раза тяжелее, а поскольку он долгое время воевал и был сильно изранен, то теперь выглядел старше. На самом же деле он был на семь лет моложе ее, и было время, когда он был совсем маленьким мальчиком, которого она драла за уши за дерзость, нечистоплотность и жадность, и чьи частые ночные кошмары она успокаивала, беря его к себе в постель.

– Кстати, – спросил Джек. – адмирал предпочитает, чтобы к нему обращались "лорд виконт Кейт", как к Нельсону в свое время, или просто "лорд К."?