1635. Гайд по выживанию (СИ) - Савельев Ник - Страница 31

— Вот, — он положил на стол несколько листов, исписанных его быстрым, угловатым почерком. — Сделки за неделю. «Герб Кельна» и ещё два места, где местер де Врис бывает. Без имён, как ты просил. Только сорта, условные обозначения сторон и суммы.

Я развернул верхний лист. Колонки цифр и лаконичные пометки:

— «Вице-король — 1 шт. — А. продаёт Б. — 45 gl. — промис на июнь»,

— «Гауда — 10 шт. — В. продаёт Г. — 12 gl. за шт. — промис на май»,

— «Свитсер — 25 шт. — Г. перепродаёт Д. — 17 gl. за шт. — тот же промис».

Почти целый лист, расписана каждая сделка.

— Промис, — произнёс я вслух, водя пальцем по самому частому слову. — Что это означает?

— Обещание, — хрипло пояснил Каспар, отхлёбывая из кружки. — Расписка. Контракт на будущую поставку луковицы после того как она вырастет. Никто сейчас ничего не передаёт из рук в руки. Торгуют только расписками. Чистыми чернилами на доброй голландской бумаге.

— И этот же «Вице-король», — я перелистнул страницу, — здесь он же. Через два часа. «Б. продаёт Е. — 47 gl. — тот же промис».

— Да, — Каспар усмехнулся, и в его усмешке был весь яд мира. — Он за вечер прошёл через четыре руки. Начальная цена была сорок. Каждый следующий покупает не луковицу. Он покупает право перепродать её следующему дураку, пока лето не настанет и не окажется, что луковиц на всех не хватит.

— А сколько денег прошло через руки по всем этим сделкам? — спросил я его, уже зная ответ.

— Почти ничего, жалкие стюйверы, только опционные и другие премии по контрактам, ничтожные проценты. Нотариусы зарабатывают на этом больше, чем эти так называемые торговцы. Теперь ты понял, что такое настоящее безумие? Это люди, которые просто переоформляют на себя права и обязательства, с условием расплатиться позже — через пол года, через год. Есть только ворох бумаг. Денег нет.

Я откинулся на стуле, листы бумаги в моих руках вдруг показались не информацией, а картой белой горячки. Я смотрел не на цифры, а на принцип, проступавший сквозь них, чёткий и пугающий, как узор на морозном стекле. Рынок тюльпанов был гигантской системой отсроченных платежей, цепной передачей долга. Цветок здесь был не важен. Важна была вера в то, что реальная луковица может стоить сотни и тысячи гульденов, и в то, что завтра найдётся кто-то, кто заплатит ещё больше. Это была финансовая пирамида, построенная на тщеславии, жадности и полном отрыве от земли, в которой спали настоящие луковицы. Любая пирамида нуждается в основании. Кто-то должен был вбросить первоначальные деньги, кто-то должен был заработать на перепродаже первых контрактов. Я знал ответ на этот вопрос, хотя это было не так уж важно. Возможно, это были коллекционеры, любители редкостей. Остальные просто ринулись на этот рынок, повинуясь жажде лёгкой наживы, стремясь повторить чужой успех, но не понимая самой сути этого рынка. Пока осторожно, словно пробуя воду.

— А «Семпер Августус»? — спросил я.

Каспар присвистнул, достал из кармана отдельный, аккуратно сложенный листок.

— Это отдельная вселенная. Здесь счёт не на десятки. На штуки. Вот, смотри. В понедельник — сделка на пол-луковицы «Семпер Августус». Да, они и половинками торгуют, — 265 гульденов. Промис. Во вторник — права на эту половину переуступлены новому лицу за 267. В среду, — он ткнул пальцем в последнюю запись, — новый контракт. Уже на 270 гульденов. За три дня. И все на одну и ту же, вероятно, несуществующую ещё половинку луковицы, которая, если и родится, то в саду у какого-нибудь ван дер Эйка под Харлемом.

Цифры оглушали. 270 гульденов. На эти деньги семье ремесленника можно было прожить несколько лет в достатке. И все это — за обещание на клочке бумаги.

Я вышел из таверны в серые тоскливые сумерки. Полученное знание требовало осмысления, и для этого нужен был воздух, даже если он был отравлен гарью. Я не пошёл домой. Я поднялся на самый верхний ярус Западной церковной башни. Заплатив сторожу несколько стюйверов, я остался один на ветру, нависавшем над городом.

Отсюда, с высоты, Амстердам марта 1635 года был похож на гигантскую гравюру, выполненную в двух цветах — свинцово-сером и грязно-коричневом. Крыши, каналы, церковные шпили — все тонуло в сырой мгле. Лишь кое-где в окнах зажигались жёлтые точки свечей, такие же тусклые, как и этот день. Город казался замершим, подавленным, погруженным в спячку ожидания. Казалось, вся его энергия, весь его знаменитый динамизм, все это ушло под землю — или, вернее, в те душные таверны, где в это самое время при свете сальных свечей рождались и умирали на бумаге целые состояния.

Там, внизу, в этой невидимой спячке, зрела невидимая лихорадка. Та самая «торговля ветром», которую презирал Якоб. Но теперь я видел её механизм. Это была не абстракция. Это была конкретная, прописанная в промисах, система. Система, в которой Каспар вёл протокол, а я становился архивариусом её безумия.

Я достал из кармана один из листков Каспара. Ветер старался вырвать его, но я крепко держал. Цифры «270 gl. — Семпер Августус» казались насмешкой над всем, что было внизу — над тяжёлой работой красильщиков в Харлеме, над рисками купцов, отправляющих корабли в Индию, над честным ремеслом Пьера Мартеля. Целая мастерская могла месяц работать, чтобы заработать сумму, за которую сейчас торговалось право на половину несуществующей луковицы.

Я спустился вниз, в наступающую темноту. У подножия башни, на площади, толкались разносчики, закрывались лавки. Звякали монеты, передавались настоящие товары — селёдка, сыр, глиняные горшки. Это был один Амстердам — тяжёлый, материальный, пахнущий рыбой и дымом.

А где-то в двухстах шагах отсюда, в «Гербе Кельна», уже зажигали свечи для другого Амстердама — невесомого, пахнущего жадностью и дешёвым вином. В городе было две погоды, одна — на улице, другая — в умах.

Вечером я сидел в своей комнатке. На столе передо мной лежала стопка записок Каспара о тюльпанах. Я развернул последнюю записку и начал составлять свою собственную сводку. «Свитсер» стабильны на 16–17, «Гауда» колеблется между 11 и 14, «Вице-король» рвётся вверх — уже 50, «Семпер Августус» — своя вселенная, от 500 до 800. Цепочки промисов. Сеть доверия к воздуху.

Весь этот колосс держался на одном — на вере в то, что завтрашний покупатель будет. Цепочка должна была тянуться бесконечно. Но что, если вера дрогнет? Что, если кто-то в цепочке захочет получить реальную луковицу?

Малейшая трещина — и вся эта хрустальная пирамида рассыпется. Я сидел в тишине, слушая, как дождь стучит по подоконнику, и понимал, что пока что у меня есть только лишь источник информации. Теперь мне надо было найти точку приложения силы. Ту самую, где можно было бы заработать на этом безумии.

Глава 13. Май 1635. Война как фактор торговли

Майский день 1635 года проходил в Амстердаме своим чередом — шкиперы на Кайзерхейде сверяли манифесты, грузчики на причалах вкатывали в трюмы бочки с сельдью, а в конторах на Херенграхте скрипели перья, выводя цифры в корабельных журналах и страховых полисах. Воздух пах речной водой, дёгтем, свежеспиленным деревом и весной.

Этот день перерезала резкая дробь копыт по булыжникам Дамрака. Гонец в запылённом синем плаще с гербом провинции Голландия на отвороте, не сбавляя ход своей лошади даже на полном людей мосту, выкрикивал на ходу одно слово, которое заставляло прохожих оборачиваться и провожать его взглядом: «Депеши! Срочные депеши из Гааги!»

Амстердамские печатники отреагировали почти мгновенно. Уже через несколько часов улицы заполнили торговцы газетами, которые во всю глотку радостно орали что Франция вступила в войну на нашей стороне. Газеты расхватывали как горячие пирожки. Я выскочил из нашей конторы, купил одну и влетел в кабинет Якоба ван Дейка.

Якоб разбирал образцы — грубые, пахучие мотки шерсти. Английская, с клеймами йоркширских и кентских торговых гильдий. Испанская мериносовая, доставленная через десяток нейтральных портов и подкупленных таможенников. Голландская, годная разве что на грубое солдатское сукно.