Лунный цветок (ЛП) - Анастаси Шайна - Страница 37

Что-то крошечное заползает мне в ухо, и я содрогаюсь от приступа зуда, который так отчаянно хочется унять. Всхлип вырывается из груди, и рот наполняется землей; частицы почвы застревают в деснах и между зубами. Я зажмуриваюсь, и мои движения становятся всё более лихорадочными. Яростно перебирая ногами под собой, я уже не понимаю, в каком направлении двигаюсь. Быть может, я зарываю себя еще глубже.

Пульсирующая боль в костях нарастает, когда я тянусь вверх, и мои пальцы прорывают слой почвы. Собрав все силы, я впиваюсь рукой в землю, вонзая пальцы в грязь и вытягивая себя наверх.

Лицо оказывается на поверхности, и воздух, запертый в легких, вырывается приступами кашля, пока я выплевываю землю. Мои крики затихают, поглощенные пленительным звуком арфы. Теперь слезы текут свободно, прокладывая дорожки в грязи на моем лице. Сгорая от ярости и бессилия, я вытаскиваю остаток тела наружу и опускаюсь на колени.

Всё мое тело изрезано шипами, корнями и острыми камнями, сквозь которые я пробиралась. Я наклоняюсь вперед, прислоняясь лбом к холмику разрытой земли. Белые волосы каскадом спадают на плечи, и когда я пропускаю кончики сквозь пальцы, то слышу, как кто-то прочищает горло.

Я выпрямляюсь и вижу перед собой трех ночных странников, чьи красные глаза светятся в ночи. Слева стоит бледноволосый вампир с вытянутым лицом, крючковатым носом, глазами-бусинками и резкой челюстью. С безучастным видом он разглядывает свои накрашенные черным ногти; его белый костюм, украшенный золотыми вышитыми волками, мерцает в лунном свете. В центре — темнокожая женщина с короткими черными волосами, пронзительным взглядом и ярко-красной помадой. На ней длинное черное шелковое платье, облегающее её мягкие, пышные формы, с мерцающим узором в виде паука, спускающимся к сапогам на каблуках.

Заметив мой взгляд, она с улыбкой поправляет свою красную фетровую шляпу.

— Kamai, — ночной странник справа. Под его малиновыми глазами залегли темные круги, а иссиня-черные волосы падают на лицо, отбрасывая тень.

Он высок — самый высокий из троицы.

На нем черный пиджак, наброшенный на плечи, и та же рубашка с гофрированным воротником, в которой я видела его в последний раз, заправленная в черные брюки. «Красота» — не то слово, которым я бы его описала. Оно просто не способно передать совершенство этого хладнокровного убийцы. Когда его взгляд встречается с моим, что-то первобытное шевелится внутри меня, заставляя мою холодную кровь густеть от предвкушения.

От неоспоримого голода.

— Музыка часто заманивает самую легкую добычу, — говорит он, и я вздрагиваю, когда он проходит мимо остальных. Он наклоняется ближе, впиваясь взглядом в мою шею. — Или пугает самых пугливых существ, — он тянется ко мне, но я отползаю назад, сползая с земляного холма. Тень улыбки мелькает на его лице, и когда он выпрямляется, тени цепляются за его плечи. — Мне вот интересно, kamai. К кому относишься ты?

Моя бровь дергается. Внезапная вспышка гнева — и ленты цвета лунного света вырываются из земли, обвивая запястья ночного странника и пригвоздив их над его головой. Красные глаза смотрят без тени беспокойства. Когда двое других делают шаг вперед, он произносит:

— Suna.

Остальные отступают, оставляя меня наедине с тем, кто меня укусил.

Серун.

Энергия пульсирует в моей ладони, и поток силы вырывается наружу вместе со словами: «Ardulgyu prus urot». В моей руке материализуется меч гниения, расцветающий красными лунными цветами; я прижимаю лезвие к его горлу, рассекая кожу. Дивный аромат ударяет в нос, и рот наполняется слюной. Паслен с ноткой лемонграсса.

Десны ноют, жажда когтями впивается в горло, иссушая меня тем сильнее, чем ближе я к нему. То, что осталось от моего сердца, бьется неровно при воспоминании о его крови, текущей в меня.

— Жаждешь, Сая? — произносит он, и звук оказывается ближе, чем я ожидала. Даже связанный моими лентами, он не теряет контроля; путаются не его действия, а мои. Мои губы касаются его губ, и неодолимое вожделение всплывает на поверхность.

Закрыв глаза, я выдыхаю:

— Посмотри на себя, ночной странник. Добыча, попавшая в гнездо голубки.

Губы Серуна очерчивают путь по моим губам.

— А что, если я и хотел быть пойманным?

Я открываю глаза, мой взгляд замирает на его губах, и я действую. Наши рты сталкиваются, и вспыхивает жар, словно хворост за мгновение до того, как его поглотит пламя. Я открываюсь шире, и он делает то же самое, подстраиваясь под мой ритм.

Здесь я — хозяйка положения.

Его язык скользит по моему, словно жидкий металл, и в его горле рождается голодное рычание. Жалобный стон срывается с моих губ, прежде чем я впиваюсь зубами в его нижнюю губу, пробуя его на вкус. После последнего медленного движения языка я резко вдыхаю и вонзаю клинок ему в грудь.

Серун кряхтит, и, отступив, я наблюдаю, как кровь чернильным пятном расплывается вокруг торчащего лезвия. Его малиновые глаза смягчаются; он смотрит на меня и произносит:

— Твой «недолюбовник» умеет подбирать слова, я погляжу.

Мои глаза сужаются, я делаю еще шаг назад.

— Ничего личного, Серун, Лорд Нижнего города. Мне просто нужно, чтобы ты сдох — тогда я узнаю, разрушится ли проклятие, с которым я родилась.

Со вздохом он кивает мне за спину и ухмыляется. Мое ухо дергается, и когда я оборачиваюсь, сердце уходит в пятки. Серун стоит там, живой и невредимый, наклонив голову, а его глаза искрятся от веселья.

Я резко поворачиваюсь к тому ночному страннику, которого ударила ножом, и моя челюсть сжимается: тьма тает, осыпаясь пеплом, и клинок падает на землю.

Иллюзия.

— Тебя на самом деле там не было? — спрашиваю я, глядя на него. Желание убить его всё еще ощутимо, но мои силы колеблются, и мой меч рассыпается сверкающей пылью.

Черт. Использование вегодианских сил для меня в новинку. Они пробуждаются от гнева, но гаснут слишком быстро.

— Часть меня была, — признает он. В мгновение ока он исчезает, и я кручусь на месте, обнаруживая его прямо за своей спиной. — Но другая часть меня узнала о твоих намерениях в ту самую секунду, когда твои губы коснулись моих.

— Чего ты от меня хочешь? — требую я ответа. Серун рассыпается тенями, и в воздухе раздается его тихий смешок, когда он снова оказывается позади меня. — Я для тебя игра?

Ледяной холод обжигает след от укуса на моей шее. Я прижимаю к нему руку и оборачиваюсь; сердце вздрагивает при виде него: его заостренные уши прижаты, а смягчившийся взгляд устремлен на меня.

— Всё, чего я хочу, — чтобы ты приняла ту, кем являешься. Все свои грани: свет и тьму. Луну и ночь.

Мои глаза сужаются, губа презрительно кривится.

— Тогда надейся на разочарование, потому что я сама решаю, кто я такая. Как мой брат примет меня без гламура? Всё, что он увидит, — это монстра.

Серун поднимает руку, и вместо того, чтобы отпрянуть, я стою на месте, пока он касается моей щеки, проводя большим пальцем по полосам грязи на моем лице.

— Ты совершенна, consort.

Мои глаза сужаются еще сильнее.

— Что это значит? — я отталкиваю его руку от своего лица. — Это на дарьюнском?

Глаза Серуна на долю секунды расширяются, и он издает смешок, отступая.

— Это значит «жена», Сая. Ты моя жена.

Я яростно качаю головой.

— Нет. Это не так.

Он жестом указывает на меня:

— Ты вкусила моей крови, а я — твоей.

Коснувшись шеи, я возражаю:

— Это было несколько дней назад. Это должно было…

Воспоминание о моем пальце в его рту всплывает на поверхность, и я прерывисто шиплю:

— Ты обманул меня!

Малиновые глаза Серуна мерцают в ухмылке:

— У ночных странников лживый язык. Разве я не говорил этого в самом начале?

Глубоко вдохнув и выдохнув, чтобы выплеснуть гнев, я бросаюсь к нему, но прямо передо мной материализуются железные прутья, и от металла поднимаются струйки теней. Я отступаю и оборачиваюсь, но обнаруживаю, что заперта, словно птица.