Коты Синдзюку - Сукегава Дуриан - Страница 18

— Вы ведь пытаетесь понравиться множеству людей, пытаетесь делать то, что на самом деле вам совершенно не подходит, то, к чему не лежит душа.

— Возможно. Но телевидение и радио — это ведь средства вещания на большую аудиторию. Волей-неволей начинаешь думать об этой самой большой аудитории даже в гостиной собственного дома.

— А где находится эта «большая аудитория»?

— Ну… просто…

Перед глазами возникли головы людей, заполнившие вокзал Синдзюку. Это, без сомнения, и была та самая «большая аудитория».

— Действительно ли она есть, эта «большая аудитория», существование которой под вопросом? Вы пытаетесь говорить с ней и в итоге не говорите ничего. Не поэтому ли вы всегда так измотаны?

— Э-э-э… — я даже не сразу нашелся с ответом.

— Простите. Я, вероятно, позволила себе много лишнего, — Юмэ опустила голову.

— Н-нет, все в порядке. Спасибо. Наверное, ты права.

И пускай мой ответ был именно таким, я почувствовал, словно с ночного неба свалилась дыра и я проваливаюсь в нее. Я попытался сказать что-то еще, приоткрыл рот, но ни одно подходящее слово так и не приходило на ум.

— А я думала… Яма-сану стоит стать поэтом.

— Поэтом? — аж переспросил я, не поверив своим ушам.

— Иногда твои слова вдруг вспыхивают, как пожар. Слова, которые доходят до кого-то одного.

— До одного?

— До меня…

Мне стало ее бесконечно жаль. Я отчетливо ощутил это чувство по отношению к Юмэ.

Я сдавленно метался, не зная, стоит ли мне встать со стула. Если бы я мягко приблизился к Юмэ, обнял ее за плечи, если бы наши взгляды встретились, то, казалось, само собой начало бы отсчитываться новое время. Но, возможно, это была лишь моя иллюзия. Ведь то, что так искренне говорила Юмэ, касалось моего образа жизни и моего восприятия этого мира.

Поднялась именно Юмэ. Она оторвала руки от кошек и сдвинула в сторону оконное стекло. В комнату ворвался холодный зимний ветер. Пьяные крики и музыка из баров донеслись четкими, ясными звуками, коснувшись кожи. В унисон им отозвались кошки.

— Я иногда пишу стихи.

— Стихи? Поэмы? — голос мой прозвучал слишком удивленно.

— Да. Это, конечно, немного стыдно… но можно я вам прочту?

— Да, конечно.

Я сказал это, а сам вновь ощутил, что передо мной совершенно неожиданный поворот. В моей голове жила только Юмэ-художница, рисующая котов, поэтому слово «стихи» не сразу нашло свое место в ее портрете, нарисованном моим воображением.

Тем временем Юмэ достала из тряпичной сумки, стоявшей на полу, потрепанный блокнот и принялась перелистывать страницы.

— Думаю, это подойдет.

Держа блокнот наготове, она слегка улыбнулась. Затем медленно указала на сидевшего рядом Коко:

— Коко.

Словно понимая, тот поднял хвост и слабо мяукнул:

— Мя-а-а-а.

— Сейчас я прочту тебе свое стихотворение.

Я смотрел на ее губы. Из-за ветра выбившиеся из хвостика пряди касались щек, чуть подрагивали — так близко, что казалось, стоит протянуть руку, и я коснусь их.

Закончив читать, Юмэ закрыла блокнот. Слова в ее устах все еще звучали немного по-детски, но их подбор вызывал странное, почти болезненно приятное чувство. Я упустил момент для аплодисментов и просто беспомощно сложил ладони перед грудью.

— Я уже читала это для Коко. Но сегодня впервые… дала послушать человеку.

— Вот как…

Меня охватило ощущение, совсем непохожее на то свежее удивление, которое я испытал, впервые увидев кошачье генеалогическое древо. Это ощущение проникало прямо в грудь, смущало и одновременно радовало. И сильнее всего его порождало именно то, что из этого полумрака, где находились Юмэ и Коко, проглядывал совершенно новый мир.

— Юмэ-тян, спасибо.

— Пожалуйста, — смущенно ответила она.

— Не знаю, как выразиться… Это было прекрасно. Словно неведомый мир внезапно возник перед моими глазами. Спасибо.

Она смущенно улыбнулась и слегка склонила голову набок:

— А вы никогда не писали стихов?

— Ну… не знаю даже…

В детстве — да, бывало. Ночью, когда родители засыпали, я писал с какой-то взрывной силой. И в средней школе тоже заполнял тетради словами как попало. Но были ли мои опыты тем, что можно назвать стихами, я не знал.

— На самом деле писали же, правда? — не услышав моего ответа, уточнила Юмэ.

Должно быть, я посмотрел на нее с недоуменным видом. Юмэ медленно расплылась в улыбке.

— Если хотите, мы можем написать вместе.

— Что? Я и ты?

— Ну конечно. Ведь Яма-сан, мне кажется, не из тех, кто пишет для толпы, а из тех, кто рождает слова, способные тронуть сердце кого-то одного, кто может их услышать.

— Не может быть… чтобы я — и стихи?

«Звучит не так уж плохо. Даже если ничего не выйдет, то ничего страшного не случится», — подумал я про себя, решив, что должен хотя бы озвучить свою изначальную цель.

— Вообще-то… вообще-то я… — мне трудно было подобрать нужные слова. — Я очень сильно хотел попробовать написать дораму, где появилось бы генеалогическое древо кошачьих, нарисованное тобой. Поэтому и решил узнать, почему ты его нарисовала. У меня было такое предчувствие, что это станет чем-то очень важным и для меня. Но сегодня, выслушав тебя… — Я замолчал, снова не зная, как лучше выразить свои мысли. — Я понял, что если писать дораму, то для достойного сценария нужно рассказать и о приюте, где ты выросла, и о времени, проведенном здесь, в этом заброшенном месте, с кошками.

— Да, я понимаю, — кивнула Юмэ.

— Но я пообещал никому не рассказывать о том, что увидел и услышал. Выходит, писать не о чем. То есть сейчас я… в полнейшей растерянности. Не то чтобы мне было плохо, — тут же попытался оправдаться я, — скорее даже наоборот.

— Можно. Если для Яма-сана это станет делом, которое будет его вдохновлять, можете писать.

Юмэ убрала блокнот со стихами обратно в тканевую сумку. Ее движения были такими неспешными, похожими больше на ритуальные, словно она прятала частицу собственной души. Затем она достала длинную узкую коробочку, перевязанную красной ленточкой.

— Вот, Яма-сан, примите. Это рождественский подарок.

— Ты серьезно? — удивленно спросил я, переводя взгляд с подарка на Юмэ и обратно.

— Ничего особенного, просто знак внимания.

Приняв из ее рук коробочку, я осторожно снял ленту и оберточную бумагу, наслаждаясь этим тихим, почти интимным моментом ожидания. Внутри оказалась изящная ручка глубокого, насыщенного синего цвета.

— Это ведь перьевая ручка! И такого красивого цвета…

— Рядом есть маленькая мастерская. Я тоже пользуюсь их ручками, когда переписываю начисто свои стихи.

— Спасибо, Юмэ-тян. Ты ведь так потратилась…

— Она не такая уж дорогая, — отмахнулась Юмэ, улыбнувшись.