Речной Князь. Книга 2 (СИ) - "Afael" - Страница 4

— На этой щепке отвлечешь⁈

— Моя щепка ходит против ветра, а их корыта — нет! Выводите «Змея»!

Бурилом смерил взглядом трясущихся Рыжего с Гнусом, потом посмотрел в холодные глаза Ярика.

— Иди, — глухо бросил Атаман.

Ярик одним ударом оттолкнул лодку и рванул шкот. Парус звонко хлопнул, ловя порыв ветра, и «Плясун» прыгнул в туман. Десять ударов сердца — и плоскодонка без следа растворилась в сером мареве.

Волк сплюнул в воду и поудобнее перехватил топорище.

Если Кормчий сегодня сдохнет — это будет паршиво. Кто тогда будет придумывать им новые, изощренные игрушки для убийства?

Волк зло мотнул головой, вытряхивая лишние мысли, и одним слитным движением перемахнул через борт «Змея».

— Шевелитесь! — рявкнул он во всю луженую глотку. — Шевелитесь, лапотники, мать вашу через колено! Кормчий там один под топоры пошел, а вы тут телитесь!

Бурилом удивленно обернулся. Волк, который обычно цедил слова сквозь зубы и лишний раз рта не разевал, сейчас орал как взбешенный десятник.

— На весла, я сказал! — прорычал Волк. Он сгреб за шкирку опешившего ватажника и с силой швырнул его прямо на банку, словно слепого котенка. — Он за ваши шкуры подыхать пошел, паскудники, а вы копошитесь, как вши в тулупе!

Ватажники оторопело вытаращились на него. В голосе Волка звенело такое бешенство, что суровые мужики молча похватали весла даже быстрее, чем от окрика самого Атамана.

— Слыхали Волка⁈ — громыхнул Бурилом, перехватывая инициативу. По его взгляду было ясно — эту вспышку он запомнит надолго. — Навались! Руби канаты! Отваливай!

Обрубленные канаты с плеском полетели в воду. Старый Щукарь навалился грудью на потесь, разворачивая нос «Змея» к стремнине. Его жилистые руки ходили ходуном от натуги. Весла вразнобой ударили по воде — как всегда бывает в первые гребки, пока гребцы не поймают единый ритм. Ушкуй качнулся и нехотя пополз вперед, отрываясь от спасительного причала.

Волк вцепился в борт, до боли вглядываясь вдаль. Расстояние сокращалось, утреннее речное марево расходилось, и теперь он своими глазами ясно видел то, о чем кричал Кормчий.

Два ушкуя. Точно два. Перли прямо на Гнездо.

Флагман — хищная тварь. Красные вымпелы с золотым шитьем трепал ветер, начищенные щиты вдоль бортов стояли сплошной стеной. На форштевне скалилась песья морда. Там сидела элита — Волк сразу признал их породу по одинаковой выправке, по дорогому блеску кольчуг и той наглой, хозяйской уверенности, с какой они резали воду.

Второй шел рядом. Этот был погрязнее: щиты на бортах разномастные, битые, железа поменьше, зато гребли слаженно. Наемники. Речные псы войны. Сорок клинков на одном, тридцать на другом. Против горстки оборванцев на их «Змее».

А между этой стальной лавиной и Гнездом метался «Плясун». Крохотный как оса перед двумя разъяренными волами.

Волк до хруста в пальцах сжал борт. Он смотрел, не моргая, как Кормчий ведет свою плоскодонку прямо в лоб головному флагману. Будто этот тощий выродок всерьез вознамерился протаранить махину, которая тяжелее его лодки раз в двадцать.

— Рехнулся… — сиплым голосом выдохнул стоящий рядом Лыко. — Чисто рехнулся. На том свете уже место себе застолбил…

Волк не ответил.

«Плясун» несся навстречу смерти. Дерзкий и мелкий, как брошенный в лоб великану камень. Волк заметил как на вражеском флагмане засуетились лучники, но вожак в глухом шлеме брезгливо отмахнулся — мол, не тратьте железо, раздавим килем. И лучники опустили оружие. Зачем стрелять в мошку, если ее можно размазать подошвой?

Дистанция таяла. Лодка Ярика летела прямо под деревянного оскаленного пса в распахнутую пасть. Волк перестал дышать.

А потом Кормчий вильнул.

«Плясун» рванулся в сторону в тот самый распоследний миг, когда между ним и смертью оставалось меньше длины весла. Прыгнул так резко, что Волку на секунду показалось, будто плоскодонка с треском переломилась пополам.

Но нет…

Лодка чудом проскочила перед самым носом ушкуя.

И тут же до них донеслись два сухих щелчка арбалетных замков.

Кто-то здоровый на корме флагмана вдруг мешком рухнул на палубу, а воевода шарахнулся в сторону, хватаясь за шлем, будто ему под личину залетел раскаленный уголь.

— Попал… — с хищным восхищением выдохнул Волк, чувствуя, как по жилам снова побежал огонь. — Попал, паскудник везучий.

Голос Кормчего долетел до них — слов было не разобрать, но дерзкий и обидный тон Волк узнал. Такой бывает у человека, который плюнул смерти в морду и хохочет, потому что ему уже нечего терять. «Плясун» вылетел за корму флагмана на чистую воду и пошёл к боковой протоке.

И флагман погнался за ним.

Тяжёлая махина начала разворачиваться, ломая строй, перекрывая обзор второму ушкую. Волк хмыкнул, глядя как вражеский Воевода ревёт на корме, размахивая руками и вёсла молотят воду вразнобой, пока новый кормчий ловит потесь вместо раненого.

Воевода клюнул на трёх оборванцев в лодке. Погнался за добычей, которая того не стоила, вместо того чтобы идти на Гнездо и раздавить ватагу одним ударом.

Два было. Стал один.

Волк выдохнул сквозь зубы и разжал пальцы.

Кормчий опять сделал невозможное. Откуда он знал, что их двое, когда дымка стояла и ни одна живая душа на берегу не видела дальше полусотни шагов — леший его разберёт, и Волк дал себе слово, что однажды вытрясет из этого заморыша правду, даже если придётся держать его за ноги над водой. Но это потом. Сейчас есть дело поважнее.

Второй ушкуй продолжал идти на Гнездо как будто ничего не произошло. Его воевода стоял на носу и даже головы не повернул вслед за флагманом.

В лоб — сомнут. Стенка на стенку — дохлое дело. Значит, бой будет нечестным.

Волк перевёл взгляд на самострелы, уложенные вдоль борта.

Четыре штуки. Новенькие, со стальными дугами, которые тускло поблёскивали в утреннем свете. Микула делал их все последние дни, ругаясь так, что куры во дворе перестали нестись, потому что бесноватый Кормчий придумал эту штуковину, которая пробивала щит.

Волк знал, что делать.

— Лыко, — позвал он.

Правая рука возник рядом мгновенно, словно ждал.

— Здесь.

— Бери Сивого и Брагу. Самострелы готовьте упор в борт. Стрелять только по моей команде, и если кто спустит раньше — я ему руки переломаю.

Лыко глянул на вражеский ушкуй, который рос на глазах, прищурился и перевёл взгляд на самострелы.

— Кого бьём?

— Корму. Кормчего на потеси и того, кто орёт громче всех. Вожака.

— Подпустим близко?

— На пятьдесят шагов, чтобы успеть несколько раз выстрелить.

Лыко присвистнул.

— Они нам сейчас полпалубы стрелами утыкают, — сплюнул он.

— Плевать, — оскалился Волк. — Стрелы не пробивают кольчугу, а болт — пробивает. Снимаем командиров. Без башки тело не воюет.

Лыко усмехнулся по-волчьи, показав щербатые зубы, кивнул и ушёл к борту. Через минуту трое бойцов белой кости выстроились вдоль планширя: Сивый облизнул пересохшие губы и устроил ложе поудобнее, Брага сплюнул за борт и потёр ладони, а Лыко просто стоял и щурился на приближающегося врага с тем выражением, с каким щурится охотник на крупную дичь, которая сама идёт на рогатину.

Волк взял четвёртый самострел и положил его на борт. Провёл пальцами по ложу, ощутил гладкое дерево и холод стальной дуги. Чужое оружие из головы приблуды, которого он привязывал к форштевню и рук кузнеца, который почти не спит последнюю неделю и посылает всякого, кто к нему обращается.

Лучшее оружие, что Волк держал в руках за всю свою паршивую жизнь.

Вражеский ушкуй шёл на них. Вёсла молотили воду слаженным ритмом, лучники на носу натягивали тетивы, и было видно, как солнце играет на наконечниках стрел.

Сто пятьдесят шагов. Сто.

— Ждём, — сказал Волк тихо, так, чтобы слышали только свои. — Пусть подойдут поближе.

Он положил палец на спуск и прищурился, ловя в прицел далёкую фигуру на корме вражеского ушкуя.

— А мы им покажем где раки зимуют.