Не та сторона любви (СИ) - Костадинова Весела - Страница 61

Алора уже действовала. Словно подготовленная заранее, она вытащила из-под стойки пенковый туристический коврик — зеленый, со следами краски на углу — и ловким движением расстелила его прямо на полу между столиками.

— Сюда! Осторожно! — она указала место.

Роман присел рядом, осторожно укладывая женщину на коврик. Алора быстро опустилась рядом — он почувствовал тепло ее плеча своим — подложила ей свернутый в рулон плед под голову, а потом, не теряя ни секунды, расстегнула на ней воротник блузки, чтобы облегчить дыхание.

Женщина тихо застонала, веки дрогнули.

— Все нормально, — Алора говорила мягко, держа в руках бутылку с водой и обтирая лицо женщины. — Это гипогликемия или перегрев, бывает.... Вы быстро среагировали, — она повернулась к нему и замерла. Глаза враз потемнели от узнавания и неожиданности. Роман облизал пересохшие губы и, не зная, зачем, медленно снял солнечные очки.

Алора смотрела прямо на него. Лицо мгновенно закаменело, словно высеченное из мрамора. В ее взгляде не было ни страха, ни удивления — только холод, за которым угадывалась ненависть. Губы плотно сжались в тонкую линию.

И в этот миг Роману отчетливо показалось, что она ударит его мокрым полотенцем, которое сжимала в руке. Не метафорически — по-настоящему, с яростью, со всей накопленной болью.

Женщина открыла глаза и постанывая села на коврике.

— Вызови скорую, — ледяным тоном распорядилась девушка, поддержав невольную гостью за плечи.

— Не надо… — вяло возразила женщина, чуть смущенно улыбнувшись сквозь слабость. — Это… бывает. У меня давление и сахар… — она прикрыла глаза и глубоко вдохнула. — Мужу… позвоните, пожалуйста. Он задержался в аптеке… — взгляд ее упал на Романа, и в этом взгляде было все: благодарность, смущение и женская беспомощность, от которой у него что-то болезненно сжалось в груди. — Надо сказать, где я…

— Конечно, — Роман взял у нее из рук телефон и быстро набрал номер, не глядя на Лору.

Та поднялась и поспешила за барную стойку, возясь со стеклянным чайником, а после, налила женщине янтарный чай с лимоном и сахаром.

— Пейте… станет лучше….

— Спасибо, — вяло ответила та, и снова улыбнулась Роману, вернувшему ей телефон.

— Ваш муж уже идет, — ровно сообщил он. – Извините, мне пора, — усилием воли заставил себя не посмотреть на Лору, застывшую рядом.

— Подождите! – запротестовала незнакомка, — я даже не успела сказать спасибо. Я хоть чаем вас угощу….

— Не надо, — Роман отрицательно покачал головой, машинально улыбнувшись. – Все в порядке, я пойду.

— Но….

Мужчина не стал ждать больше, кивнул и быстро вышел на улицу, ощущая спиной взгляд Лоры: злой, ошеломленный, яростный. Быстро дошел до машины и скользнул внутрь салона, отгораживаясь от мира темными стеклами окон. И только тогда позволил себе выдохнуть, на несколько секунд откинувшись на спинку сидения. Сердце гулко стучало, на висках выступил холодный пот, руки слегка вздрагивали.

А плечо все еще сохраняло ощущение ее тепла рядом.

43. Горячий кофе

Алора прокрутилась на кровати до самого утра, то впадая в легкую дрему, то выныривая из нее. Горели щеки и уши, а настроение менялось едва ли не каждые пол часа: от злости и негодования до жалости, непрошенной гостьей заползающей в сердце.

За последний год она научилась воспринимать свою жизнь такой, какая есть, училась заново любить ее, радоваться каждому дню. Буквально заставляла себя улыбаться чашке кофе с утра, прибившемуся котенку, веселой или любимой песне по радио. Восстанавливала кусочек за кусочком то разбитое, неживое нечто, что приехало когда-то в Калининград.

Она хорошо помнила ту пустую оболочку, которая вышла из вагона поезда на калининградском вокзале: глаза, не видящие дороги, тело, которое только двигалось по инерции. Из жара и пыли юга она попала в сырую, прохладную свежесть Балтики. Соленый ветер обрушился на нее, пробирая до костей, и именно этот ветер, тяжелый, пахнущий морем, рекой и сырой листвой, стал первым, что напомнило ей: она жива. Жива и чертовски замерзла в своей легкой куртке и тканевых кроссовках, совсем не подходящих здешней осени.

А потом на нее налетел вихрь в виде женщины: хрупкой, маленькой, но такой энергичной, что устоять перед ее натиском было невозможно. Сильные руки, несмотря на возраст, ловко перехватили тяжелые чемоданы из ослабшей ладони Алоры, прежде чем та успела опомниться.

— Милочка, — раздался тягучий голос, с мягким акцентом, словно бы слегка польским, слегка прибалтийским, — ну вы же совсем не по погоде! — сквозь тонкую оправу очков на нее строго посмотрели внимательные серые глаза. — Вам сейчас же нужен отдых, горячая ванна и массаж.

Женщина была элегантна во всем: изящный плащ с тонким поясом, аккуратно уложенные седые волосы, легкий аромат дорогих духов, не кричащих, а едва уловимых. И главное — энергия, такая, что казалось, ей подчинялась сама улица.

Не дав Алоре возразить, дама властно повела ее к небольшому «Матизу» цвета темного вина, распахнула дверцу и мягко подтолкнула внутрь, где сразу включила печку, чтобы в салон пошел сухой, теплый воздух.

— Сидите тихо, не спорьте, — приказала она, сама энергично устроившись за рулем. И, едва пристегнувшись, уверенно тронулась с места. Колеса мягко зашуршали по мокрой мостовой, и машина свернула в сторону острова Канта, туда, где витали запахи мокрой листвы и старого кирпича, туда, где билось сердце города.

Квартира Амалии Львовны, двоюродной тетки Натальи, занимала половину верхнего этажа старого кирпичного дома в центре Калининграда и поражала своими размерами и духом. Потолки под три с половиной метра, широкие окна, из которых открывался вид на зеленые крыши города и вдали — на шпиль кафедрального собора, антикварная мебель, изящные ковры, книги в высоких шкафах под стеклом — все здесь дышало сдержанным, настоящим аристократизмом. Как и сама хозяйка, элегантная, ухоженная, с прямой спиной и горделивой походкой, квартира сразу влюбляла в себя и становилась тихой гаванью для тех, кто в ней оказывался. Для Лоры она стала приютом, островком спокойствия, где можно было собирать себя по кусочкам.

Несколько дней Амалия Львовна дала ей возможность прийти в себя: Лора почти не выходила из своей комнаты, лежала в огромной кровати с резным изголовьем, чувствовала себя больной и разбитой. Она смотрела сквозь окно в крыше на звезды, загорающиеся в прохладных октябрьских ночах, на розовое небо рассвета, на капли дождя, рисующие замысловатые узоры на стекле. Иногда сидела на кухне с видом на двор, пила густой кофе из фарфоровых чашек и училась у Амалии варить его по разным рецептам: по-восточному, в джезве с кардамоном, крепкий эспрессо в старой гудящей машине, нежный латте с корицей.

А потом Амалия вытащила ее в театр. Постучав, вошла в ее комнату и повесила на двери старинного шкафа удивительно красивое платье глубокого синего цвета — элегантное и простое.

Алора медленно приподнялась с кровати и, не веря своим глазам, уставилась на платье, будто оно было из другого мира. На немой вопрос, так ясно читавшийся на лице девушки, Амалия Львовна только чуть приподняла тонкую бровь и слегка склонила голову, как учительница, которая не намерена терпеть возражений.

— Сегодня премьера «Кукольного дома» Ибсена, дорогая, — произнесла она тягучим, бархатным голосом, в котором слышалась привычка повелевать без крика. — Неужели вы собираетесь пропустить открытие сезона?

В ее интонации не было места сомнению — лишь констатация факта: Лора пойдет.

Они провели потрясающий вечер: Амалия блистала в обществе калининградской интеллигенции, опираясь на руку своей молодой протеже. Она ловко вела Алору сквозь шумные фойе, представления и разговоры, вовремя вклиниваясь в диалоги, если девушка терялась, мягко подталкивала ее к новым знакомствам, но вместе с тем невидимой стеной ограждала от излишнего внимания. Лора чувствовала себя рядом с Амалией так, словно за ее спиной выросли крылья: защищенная, но и способная расправить плечи.