Не та сторона любви (СИ) - Костадинова Весела - Страница 62

Театр был настоящей страстью Амалии Львовны — и Алора невольно разделила ее вместе с этой удивительной женщиной. Взлет занавеса, запах старого бархата, жужжание публики перед началом — все это оживило в ней давно забытые ощущения восторга и сопричастности к чему-то большему.

В ноябре приехала Марина, похудевшая, уставшая, но по-прежнему деловая, и с огромным удовольствием отметила то, что Лора набрала в весе, изнеможенная, нездоровая бледность исчезла с ее щек, а глаза: пустые и холодные, снова научились дышать эмоциями.

Они почти не говорили о том, что произошло в Краснодаре, осторожно обходя эту тему. Марина тут же навела порядок в делах Амалии, которая, не смотря на свою энергию и острый ум, уже не могла полноценно заниматься работой. Упорядочила договора аренды, пересмотрела некоторые из них, довольно жестко заставив нерадивых арендаторов выплатить женщине не только задолженность, но и пени. Они часто обсуждали с Амалией вопросы бизнеса, и пожилая женщина все больше делегировала Марине своих полномочий.

В декабре Марина переехала жить в небольшую квартиру на первом этаже того же дома. Амалия слегка насупилась этому решению: общество этой женщины ей было приятно, и ни за что не отпустила от себя Лору. Никто не возражал. Алоре нравилось общество Амалии, ее рассказы долгими зимними вечерами перед камином, ее тонкий, порой даже черный юмор, ее аристократизм и спокойствие. Амалии нравилась Алора с ее внимательностью, глазами художника и руками пианистки.

На Новый год к ним присоединилась и Наталья, поддавшаяся уговорам навестить на праздниках родственницу. Тогда же Алора узнала новости о разводе Романа – скандальном, жестоком, сопровождающемся войной. Вздохнула, отвела глаза в сторону, не чувствуя ни злорадства, ни жалости. Марина внимательно наблюдала за дочерью, а после, уже в марте, когда Алора внезапно начала работать в одной из крохотных кофеен Калининграда, состоялся у них разговор.

Обе и сами не поняли, как это произошло: слово за слово — и Марина, тяжело вздохнув, наконец призналась дочери в том, что случилось после ее отъезда.

Как на глазах у нее и Володи у Романа случился сердечный приступ, как он упал на газон возле их старого дома, хватая ртом воздух, а она стояла над ним и чувствовала невыносимое искушение — не вызывать скорую, оставить его умирать там, где он свалился. И как, проклиная себя, все же не смогла этого сделать.

Как они мчались в больницу, и единственное слово, которое он повторял, снова и снова, было имя.

Как три дня он провел в реанимации между жизнью и смертью.

Как вышел из больницы другим человеком — разбитым, переломанным, уже знающим правду о том, что происходило вокруг Лоры.

Как отказался даже разговаривать с Леной и Рублевым.

Как забрал у Марины все телефоны, фотографии, распечатки, все следы того ада, что прошла ее дочь, — не для того, чтобы скрыть, а чтобы самому держать в руках. Он читал, смотрел, сортировал, соединял ниточки, которые раньше казались бессмысленными, и шаг за шагом выстраивал картину того ада, через который прошла Лора.

— Он не знал, Лора… — произнесла мать, и эти слова словно давались ей ценой боли. — Не знал, что все это было устроено против тебя. Не он отдавал приказы. Виновен в насилии, да, без сомнения. Но не виновен в том аду, который обрушили на тебя другие.

Им обеим не нужно было произносить вслух имена — они одинаково знали, кто именно создал этот кошмар.

И в этот момент Лора навсегда избавилась от последних иллюзий.

Она просто жила: работала, отдыхала, беседовала с Амалией, гуляла по городу, рисовала. На 25 день рождения получила невероятный, неожиданный, очень дорогой подарок. Пожилая женщина сделала ей дарственную на небольшое помещение в одном из переулков города с маленькой квартирой позади. А Марина и Наталья в тайне от нее обустроили там кофейню.

Лора заплакала от счастья, чувствуя, как расправляются крылья за ее спиной.

Вспоминала ли она Романа? Да, и чаще, чем хотела бы признаться самой себе. Его лицо — упрямое, жесткое, властное — порой возникало в памяти так ясно, что Лора ловила себя на том, как сжимает ладони в кулаки, стараясь прогнать картинку прочь.

Молодая, похорошевшая, окрепшая душой и телом, она неизбежно привлекала внимание мужчин. Разных. Одни — респектабельные знакомые и партнеры Амалии Львовны, пытались ухаживать изысканно: букеты, приглашения в театр, осторожные комплименты. Другие — молодые студенты и постоянные посетители ее кофейни, приносившие ей шоколадки или оставлявшие несуразные записки со своими номерами телефонов.

Но все это вызывало в девушке лишь сухую усмешку или глухое раздражение. Она сама точно не знала, чего ищет и чего хочет, но понимала одно — точно не этих банальных ухаживаний. Ей были противны чужие намеки, пустые фразы, обязательные приглашения на свидание, где выбор будто заранее сделан за нее.

После опыта с Деминым, после кошмара с Романом, она смотрела на мужчин настороженно, словно сквозь стекло, за которым чувствовала себя в безопасности. От брутальных мачо с дешевой самоуверенностью ее буквально мутило; властные боссы, пытавшиеся взять ее «под опеку», вызывали холодное отвращение. Таких Лора отшивала жестко, зло, без малейших оговорок — ударяя по самолюбию колкими словами так, что охотники в дорогих костюмах теряли остатки самоуверенности и отступали.

И порой, после очередной неудачной попытки ухаживаний, лежа в своей кровати, она позволяла себе признать в том, что только Роман, тот Роман, которого она знала до страшного августа, по-настоящему задел что-то в ней. Уважительные разговоры, подсказки там, где они нужны, четкое понимание целей и задач, тонкий, ненавязчивый юмор и редкая для людей самоирония…

Она зло переворачивалась на другой бок и давала себе обещание в следующий раз точно идти на свидание.

Но утром, встречая новый день, снова возвращалась в тот же круг. Та же улыбка для посетителей кофейни, тот же привычный скепсис к мужским комплиментам, та же холодная стена недоверия. И все повторялось снова.

Увидев его, она едва не потеряла сознание от неожиданности. Тот коктейль эмоций, испытанный ею, сложно было даже описать: от холодной ярости до неожиданного смущения и даже страха. Не панического ужаса, а именно страха.

Когда он снял очки и посмотрел на нее своими зелеными глазами, он точно ошпарил ее. Глаза против воли фиксировали насколько сильно он изменился: лицо похудело, в светлых волосах появилось еще больше седины, морщины у глаз стали более выраженными, глубокими.

И тоска.

Звериная тоска в глазах.

Но он и жеста не сделал в ее сторону. Помог женщине, а после – развернулся и ушел не оглядываясь. Не сказав ни слова.

А ей захотелось кинуть в его спину блюдце, причем она и сама бы не сказала зачем.

Только зло зашипела, точно одна из ее кошек, и вернулась к помощи женщине, сидевшей на полу. Дождалась прихода мужа незнакомки и еще пол часа, подливая им крепкий сладкий чай, выслушивала восхищение, как быстро среагировал Роман на обморок. Скрипела зубами от сдерживаемой злости и смятения.

Как он оказался в Калининграде? Что ему тут надо? Зачем приехал? Случайно ли появился около ее кофейни?

Весь вечер и всю ночь эти вопросы, как и примерно сотня других, не давали ей покоя.

Встала злая, раздраженная, не выспавшаяся и уставшая, словно всю ночь вагоны разгружала. С утра все валилось из рук: трижды проливала кофе, готовя его для первых клиентов, едва не уронила поднос с горячими круассанами, и даже любимые краски и кисть отказывались служить ей. В конце концов она отложила все в сторону и, тяжело вздохнув, налила себе в огромную любимую кружку с котом крепкий черный кофе. Долго держала кружку обеими руками, словно грелась о нее, вдыхая горький аромат и пытаясь собрать рассыпавшиеся мысли.

Тихо звякнул колокольчик над дверью, сообщая о прибытии первых послеобеденных гостей. Лора выпрямилась, потирая затекшую шеи, посмотрела на двери, привычно дежурно улыбнувшись и застыла с маской на лице.