Не та сторона любви (СИ) - Костадинова Весела - Страница 68

И даже уставшая, вымотанная и злая, она выглядела невероятно привлекательно.

Амалия довольно улыбалась.

— Марина тоже видит, поэтому и не вмешивается, — тихо заметила она.

47. Граница

Череду новогодних праздников Алора видела только через призму жуткой усталости. Туристы, иностранцы, завсегдатаи – они приходили нескончаемым потоком без перерыва на обед или выходной. Выдохнуть удалось лишь к середине января, когда новогодний угар схлынул, отпуска закончились, и город вернулся к привычным рабочим будням. Лора впервые за месяцы позволила себе роскошь закрыть кофейню на несколько дней: разобрать документы, свести баланс, проверить счета. Но больше всего — просто поспать, погулять по городу под серым небом, вдохнуть морозный воздух, навестить мать, у которой к этому времени сложился спокойный, но удивительно яркий роман с Владимиром. Послушать свежие сплетни и остроты от Амалии Львовны. Созвониться с Натальей, вернувшейся в Краснодар и уже полным ходом погрузившейся в приютские дела.

Однако спустя пару дней этого внезапного отдыха Лора с удивлением ощутила странное чувство: в тишине собственного кафе ей стало неуютно. Просторный зал, пахнущий кофе и корицей, показался чересчур пустым, кресла — слишком одинокими, окна — немыми. Будто чего-то не хватало в воздухе, чего-то не хватало в самой жизни.

Она долго пыталась объяснить себе это ощущение: списывала на усталость, на привычку к шуму и движению. Но чем дольше сидела в этом безмолвии, тем отчетливее понимала: ей действительно чего-то — или кого-то — не хватает.

Она сидела за стойкой, вяло помешивая в кружке свой остывший кофе, и пыталась сосредоточиться на цифрах в документах. Но строки расплывались, а мысли упрямо уползали в сторону окна.

Там, за стеклом, шумел январский ветер, редкие прохожие торопливо кутались в шарфы и исчезали за углом. Лора вдруг поймала себя на том, что вот уже третий раз за последние дни поднимает голову в одно и то же время, машинально, неосознанно, словно ожидая увидеть кого-то, кто сядет за дальний столик у окна.

Ее ладони похолодели.

Она резко откинулась на спинку стула, будто отталкивая от себя эту мысль.

Нет. Этого не может быть.

— Да, что со мной не так? — девушка тряхнула головой, осознавая, что это ненормально. Что это вообще выходит за рамки любого здравого смысла.

Что эта странная тоска, грусть, легкая горечь и внезапно — чуть ускорившееся сердцебиение — не то, что она должна чувствовать.

Внезапно она встала, точно во сне, и пересела за его столик у окна. Зачем? даже самой себе объяснить это не могла, просто хотела.... провести эксперимент. Понять, что чувствует, что ощущает. И может быть, понять его?

Глупо, как же это было глупо!

Она положила голову на согнутые руки, поддаваясь усталости и минутной слабости. Кофейня открывалась перед ней как на ладони: стены, обшитые янтарным деревом, стойка, где обычно хлопотала она сама, и стеклянная витрина — за полгода заметно пополнившаяся новыми десертами, результат ее упорных экспериментов с тестом и кремами. Чуть в стороне — небольшая стойка с сувенирами: подвески в виде нерп, сов, котов, скатов, медведей, словно маленькие тотемы, и открытки, расписанные ее рукой. Сейчас там зияла пустота — все разобрали к праздникам.

Мягкий свет гирлянд и фонарей в зале делал пространство уютным, словно защищенным от внешнего мира.

С другой стороны просматривалась и улица: пустынная сейчас, в зимнем полумраке, когда небо еще оставалось серым, а фонари уже зажглись, и в их свете искрились редкие снежинки.

Столик — граница двух миров.

Она еще раз бросила внимательный взгляд наружу и вдруг похолодела.

Напротив кофейни, на паркинге, стояла знакомая ей машина.

Ее дыхание сбилось, пальцы дрогнули, и она резко соскочила с места, стукнув коленом о край стола. Не чувствуя боли, сорвалась с места и почти бегом рванула на кухню, ощущая, как горят уже не только щеки, но и уши, будто ее застали за чем-то постыдным, ощущая себя больной на всю голову. И больше всего ее терзало то, что Роман видел, видел, как она села на его место, как видел и ее побег.

Ругала себя последними словами, а потом вдруг горько рассмеялась, качая головой. А потом, лежа в своей теплой кровати, глядя в ночное небо, вдруг поняла, что пора заканчивать эту историю, что пришло время поговорить откровенно и попросить Романа больше не приходить. Попросить спокойно, без ругани и обид, без криков и ненависти. Потому что каждому из них нужно идти своей дорогой, желательно, не пересекая дорогу другого.

Но она не смогла решиться сразу. Когда открыла кофейню в конце января, и он снова сел за свой столик, ничем — ни взглядом, ни жестом — не выдав, видел ли ту ее глупую слабость, у Лоры не хватило сил и мужества заговорить. Она лишь молча налила ему американо, поставила рядом десерт и тут же отошла.

А ночью, ворочаясь без сна, ругала себя за трусость.

Дни шли, и снова и снова разговор откладывался, пока сама жизнь не подбросила повод.

В середине марта Лора налила большую кружку капучино — именно такого, как он любил, с легким мятным сиропом, над слабостью к которому когда-то смеялись его коллеги в «ЛогистикЮг». Подошла, молча поставила перед ним и, набрав воздуха в грудь, решилась сесть напротив.

Роман чуть нахмурился, убрал в сторону ноутбук и документы, отложил ручку. Его взгляд скользнул к чашке, и вдруг лицо окаменело, а в глазах мелькнула тяжелая тень тоски.

— Рома… Роман, — Лора заставила себя говорить, чувствуя, как пересыхает горло. — Завтра… — она на секунду отвела глаза в сторону, собираясь с силами. — Завтра мама выходит замуж.

Он молчал, только внимательно смотрел на нее, терпеливо ожидая продолжения.

— Я закрою кофейню. Там будут только самые близкие, мама не хочет большой свадьбы… — слова давались ей тяжело, словно сквозь сопротивление.

Роман едва заметно кивнул, крутя в руках чашку, но так и не сделав ни глотка.

— Не приходи завтра, — выдохнула Лора и встретила его взгляд. — Не порти маме настроение. Пожалуйста.

Мужчина медленно кивнул, опустив взгляд к столу.

— Я…. – продолжила она, — я прошу тебя не приходить больше. Вообще не приходить…. – и у самой сжалось все внутри от этих слов, от той боли, что на секунду промелькнула в зеленых глазах, от враз окаменевшего лица и поджатых губ.

— Я настолько мешаю тебе, даже….. просто здесь? — спросил он после долгой паузы, не глядя на нее, а уставившись в окно, где по стеклу лениво стекали темные полосы дождя и снега.

Алора глубоко вдохнула, собираясь с духом, и все же ответила честно:

— Не знаю. Ненависти больше нет… злобы — тоже. Но… — она замялась, и голос ее чуть дрогнул. — Но мне тяжело тебя видеть.

Она замолчала, слова иссякли, и в висках гулко отдавалось только собственное сердце. Роман медленно поднял голову и посмотрел на нее — взгляд долгий, пронзительный, но в то же время пустой, будто он уже принял решение. Затем молча встал, не спеша накинул пальто, потянулся за шарфом.

Лоре показалось, что ком в горле вот-вот задушит ее. Ей хотелось сказать что угодно, остановить, отозвать свои же слова — но язык не слушался.

Он достал кошелек, вынул из него на этот раз не привычную тысячу, а три купюры по пять, положил их ровной стопкой на стол и, не обернувшись, вышел в морозную тишину улицы.

Дверь мягко хлопнула, колокольчик жалобно звякнул и умолк.

Лора смотрела ему в спину сквозь стекло и не чувствовала ни облегчения, ни победы. Только горечь и обиду. Обида на него — за то, что все так произошло, за ту ошибку, что перечеркнула все. И обида за него — одинокого и поломанного. Он столько раз падал, вставал, снова добивался всего, поднимался вверх, но парадоксальным образом как человек оказался не нужен никому. Его любили за успех, за силу, за статус — но не любили просто так.

Он шел спокойно к своей машине, видимо понимая, что она следит за ним глазами, не показывая ничего, сел внутрь салона, мягко тронулся с места.