Император Пограничья 23 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 55

— Ваша Светлость, я только что узнал о решении Совета, — маркиз расстегнул верхнюю пуговицу пиджака и остановился посреди комнаты, сцепив руки за спиной. — Позвольте сказать прямо: я нахожу его оскорбительным. Делегация приехала по нашему приглашению, прошла установленные процедуры, осмотр был согласован на уровне Совета. И теперь без всякого на то основания они ввели ограничения, ссылаясь на какие-то процедурные вопросы… Это поведение, прошу простить мою резкость, недостойно благородного человека!

Ренар покачал головой с видом человека, которому приходится извиняться за чужие ошибки.

— Я подниму свои связи в Совете. У меня есть возможность повлиять на решение, и я намерен ею воспользоваться. Прошу вас набраться терпения, дайте мне два-три дня.

Я поблагодарил маркиза за участие и проводил его до двери. Де Понтиак ушёл «работать над проблемой», оставив после себя запах хорошего одеколона. Ренар оставался единственным человеком в Детройте, который последовательно действовал в интересах делегации. Когда Совет молчал, Ренар говорил. Когда Совет закрывал двери, Ренар обещал их открыть. Мотивы его могли быть какими угодно, от искреннего профессионального интереса или корыстного расчёта на откат до желания утвердить собственную незаменимость, но факт оставался фактом: из всех людей в Детройте де Понтиак был единственным, кто ни разу не повернулся к нам спиной.

Вечером Федот подсел ко мне в кабинете, когда Василиса ушла ужинать с Сигурдом, и тихо доложил третью за сутки новость.

— Евсея сегодня в городе остановил человек в штатском, — Бабурин говорил ровно, без нажима. — Разговор длился около часа. Начал издалека, расспрашивал, как нравится Детройт, давно ли служит у князя, потом предложил деньги. Конкретные деньги за конкретные ответы: состав делегации, маршруты вашего передвижения, распорядок дня. Евсей сделал вид, что ему дурно, и ушёл. Вернулся прямо ко мне.

— Приметы?

Федот последовательно описал весьма неприметного человека.

Я кивнул. Грубая вербовка в лоб, прямо на улице, без предварительной подготовки и без попытки выстроить отношения. Так работают, когда не жалеют агентов и не боятся отказа, потому что провал одного подхода компенсируется десятком следующих. Метод, показывающий не столько профессионализм, сколько ресурсы. Вербовщик был расходным материалом, а за ним стояла система. К самому кукловоду такая нить не вела, зато подтверждала общую картину: над делегацией работали системно, по нескольким направлениям одновременно. Слежка, обыск, попытка завербовать гвардейца. Три вектора за четыре дня, и я сильно сомневался, что это исчерпывающий список.

— Похвали Евсея, — сказал я. — Ничего не предпринимай. Пусть всё идёт, как идёт.

Федот хмыкнул, встал и вышел.

В тот же вечер в резиденцию принесли приглашение на официальный приём Совета в честь делегации. По тону приглашения это был скорее ритуал, чем жест доброй воли, обязательная программа для иностранных гостей, которую нельзя ни отменить, ни отклонить без потери лица.

Просторный зал располагался в северном крыле резиденции Совета, под тем же стеклянным колодцем, что и зал заседаний, только шире и с открытой галереей по периметру второго яруса. Три десятка высокопоставленных местных жителей заполняли пространство негустой, но плотной толпой, в которой каждый знал каждого и каждый отмерял каждому ровно столько внимания, сколько полагалось по рангу. Я заметил советников в первых рядах, представителей промышленных гильдий, нескольких военных в тёмно-синих мундирах с серебряными нашивками. Де Понтиак стоял у дальней стены с бокалом и негромко разговаривал с казначеем, время от времени бросая в нашу сторону быстрые, почти незаметные взгляды.

Я вёл короткие светские разговоры, отвечал на вопросы о русской природе и зимах, пробовал детройтское вино и сухо фиксировал обстановку: Реликтами меня не накачивали, чужой магии в зале не ощущалось. Внимание окружающих было концентрированным и холодным, как зимний свет через оконное стекло.

Мари-Луиз Текумсе-Дюваль подошла ко мне, когда я допивал второй бокал. Одета она была в платье цвета тёмного вина, с глубоким вырезом, обнажавшим ключицы и верхнюю часть груди. В декольте лежал знакомый серебряный медальон с силуэтом койота, и камень на нём притягивал взгляд ровно туда, куда был рассчитан. Хранительница остановилась рядом, держа бокал с шампанским двумя пальцами, непринуждённо, но так, чтобы свет ближайшего светильника ложился на скулы и линию подбородка выгодно. Очевидно, она это знала.

— Мои советники считают, что вы опасный человек, князь Платонов, — произнесла дама по-французски, негромко, для нас двоих.

— Ваши советники правы, — ответил я с усмешкой.

Хранительница впервые за вечер улыбнулась по-настоящему. Не дежурной улыбкой правительницы, а с живым интересом, от которого тёмные глаза с янтарным ободком чуть сузились. Она развернулась ко мне корпусом, чуть выставив грудь, и движение это, негромкое и плавное, я считал мгновенно: Мари-Луиз сокращала дистанцию, переводя разговор из дипломатического регистра в личный.

— Опасные мужчины в Детройте — редкость, — проговорила она, и голос стал чуть ниже, чем на официальной встрече. — Большинство князей, которых я принимала, были опасны только для собственной казны.

Взгляд задержался на мне на долю секунды дольше, чем требовалось.

Я узнал приём. Исполнение было безупречным, и Хранительнице стоило отдать в этом должное. Красивая женщина у власти, использующая внимание собеседника как рычаг, чтобы вытянуть из него больше, чем он собирался сказать. В прошлой жизни я принимал при дворе достаточно посольств, чтобы научиться различать интерес от расчёта. Красивые женщины с политическими полномочиями появлялись в тронном зале с завидной регулярностью, и каждая вторая пыталась перевести разговор о границах и пошлинах в плоскость, где мужчина перестаёт думать головой.

Ответил я ровно, вежливо, сохраняя между нами ту же дистанцию, что была до её разворота. Не подался вперёд, не понизил голос и никак не отзеркалил её движение, удерживая её взгляд без вызова, но и без уступки.

Мари-Луиз это заметила. К её чести, перестроилась мгновенно, без тени смущения и без обиды, которая портит лица менее опытных женщин. Улыбка не погасла, но изменила характер: из приглашения превратилась в молчаливое признание. Попробовала, не сработало, уважаю. Мне это понравилось. Человек, способный отступить без потери лица, ценнее того, кто продолжает глупо давить, проигрывая позицию.

— Осмотр мануфактуры оправдал ваши ожидания? — спросила Хранительница, чуть отклонив бокал от губ.

— Качество впечатляет, — ответил я. — Жаль только, что каталог оказался неполным. Для Пограничья пригодилось бы всё, что летает и наблюдает, например, дроны. Патрулирование наших границ требует средств, которых у нас пока нет…

Мари-Луиз не отвела взгляд.

— Не вся продукция Бастиона идёт в продажу, — сказала она ровно. — Некоторые позиции предназначены исключительно для собственных нужд. А некоторые для партнёров, доказавших, что сотрудничество стоит риска.

Слово «риска» она произнесла без нажима, и всё же я услышал в нём границу: дроны существуют, они не для всех, и разговор о них связан с доверием, которое пока не установлено. Хранительница обозначила дверь, не открывая её.

Мари-Луиз сделала глоток шампанского. Тон её поменялся, стал суше и жёстче, как будто она устала от светской игры и перешла к делу.

— Вам нравится наш город, князь?

— Производство впечатляет, — ответил я, поворачивая бокал в пальцах. — Архитектура интересная. Масштаб, заслуживающий уважения.

Хранительница качнула головой, медленно, без раздражения, но с чем-то похожим на усталость от дежурных ответов.

— Многим гостям здесь некомфортно, — проговорила она. — Ваавийатаноонг умеет создавать это ощущение. Иногда намеренно.

— Намеренно ли это происходит сейчас? — спросил я.

Хранительница посмотрела мне в глаза, прямо и без кокетства.