Тяжелый случай (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка" - Страница 31

Куда столько? Солдатский полк поить из рюмок розового стекла?

Масленичный бал, конечно, мероприятие серьезное. Можно сказать, губернского значения. На него приглашают всех дворян губернии — многие приезжают из своих поместий к городским родственникам ради такого дела. Всех крупных чиновников. Мало того — купцов первой гильдии с женами и детьми, а Светлоярск — город купеческий. Больше двух сотен человек. Но две сотни, а не шесть!

Впрочем…

Буфетные столики у дверей бального зала. На них питье: компоты и морсы, как я бы сказала сейчас. Блюда с конфетами и пирожные. Кавалеры подают даме питье на ее вкус и конфету, официанты подхватывают опустевшие бокалы и тарелочки, собрав на поднос, поспешно уносят. У другой двери — столовый буфет, там закуски и легкие вина. В комнатах отдыха для дам и кавалеров, где можно поправить туалет, сменить порванную или испачканную перчатку или просто прилечь на кушетку на пару минут, — столик с напитками. И это не говоря об ужине, именно он, а не танцы, должен стать кульминацией бала.

Прежняя Анна не задумывалась, откуда что берется. Я смотрела на строчки, а перед внутренним взором выстраивались эвересты бокалов и рюмок, колонны тарелок.

«Разбито бокалов», — прочитала я, и в сознании возникла отдельная гора — из осколков стекла и фарфора.

К слову, где хранятся эти горы посуды? Память предшественницы ничего не могла мне подсказать. Анна просто не желала интересоваться такими вещами.

Не желала — или боялась интересоваться? Она выросла в Санкт-Петербурге, где ее семья снимала квартиру в четыре комнаты. Скромно, почти бедно. Лето проводила в деревне, где властвовала экономка. Чтобы пристроить дочь замуж, семья влезла в долги: бальные платья дороги, а где, как не на балу, девица может показать себя?

И после замужества получить в управление домище с толпой дворни и необходимость организовывать время от времени огромные приемы… Прошлый масленичный бал был первым после вступления губернатора в должность, и, когда Андрей дал понять, что хозяйке дома следовало бы им заняться, с ней случилась истерика.

Пожалуй, я ее понимала. У меня самой сейчас, когда стали вырисовываться настоящие масштабы проблемы, начали приподниматься волосы на затылке. Конечно, когда ты заведуешь кафедрой, все время приходится решать какие-то бытовые вещи. Но крупные мероприятия… Максимум организации — студенческие конференции в масштабах кафедры и корпоратив с поиском приличного кейтеринга.

Однако взялся за гуж — не говори, что своя рубашка ближе к телу. Как ни велик соблазн прикинуться умирающим лебедем и пусть снова все разгребают экономка с камердинером и поваром, поступить так значит самой поставить себя на положение комнатной собачки. Которая, конечно, милая, и ее, возможно, даже любят и о ней заботятся, по-настоящему заботятся. Вот только прав у нее нет никаких. Разве что попытаться выскулить желаемое. Иной раз получится, а иной и тапком под зад схлопочешь.

Человек, собственно, тем и отличается от комнатной собачки, что кроме свободы у него есть и ответственность. Одного без другого не бывает.

И еще — муж. Это в нашем мире можно развестись и забыть друг о друге, если нет общих детей. Здесь об этом даже думать не стоит. Можно разъехаться — и многие так и делают. Но, опять же, не мой вариант. Губернатору такое свет не простит. Можно уйти в монастырь. Однако карьера игуменьи меня точно не прельщает. Варианты в традициях синьоры Тофаны не рассматриваем. Это крайняя мера, когда собственная жизнь на кону. Пока до этого не дошло.

Значит, хочешь не хочешь, а придется как-то вместе работать.

Я перелистнула страницу. Есть ли смысл пересчитывать посуду сейчас? Пожалуй, есть. Чтобы пересчитать ее повторно после бала и не гадать, сколько гости и нерадивая прислуга разбили на самом деле, а сколько лишь виртуально — чтобы потом так же виртуально закупить новую, а деньги оптимизировать.

Как и пуды свечей — лучших, восковых, которые будут гореть ровно, без копоти, и не капать на гостей. Килограммы, пардон, десятки фунтов чая, кофе и шоколада. Купеческий город, здесь можно добыть любую диковинку. Даже цветы на Масленицу для украшения зала, а то что это за бал без цветов. Предводитель дворянства, может, и завел оранжерею для души, но зимой очень неплохо на ней зарабатывал. В этом году цветов еще не покупали, хотя, возможно, какую-то предоплату нужно внести. Надо было мне потребовать не только прошлогоднюю, но и свежую книгу.

Или в этом году экономка не торопилась с закупками, не зная, выживет губернаторша или помрет? Нет, вряд ли. Продукты все равно понадобятся. Не для бала, так для поминок, которые, к слову, не факт, что не перейдут в танцы. Люди такие странные — терпеть не могут, когда кто-то смотрит на них свысока.

Я потянулась к колокольчику — вызвать экономку и потребовать отчет о закупках текущего года. Остановилась. Нет, пожалуй, схожу сама. А до того, как внезапно предстать перед экономкой, загляну на черную кухню. Тихон слов на ветер не бросает и чистоту вчера наверняка проверил, но и мне нужно за своими словами следить. А значит, прийти и проверить самой. Заодно посмотрю, что там за масло дворне в кашу кладут.

На черной половине было тихо, только через закрытые двери доносились приглушенные голоса. Посторонних запахов тоже не было. Интересно, что подействовало сильнее: явление барыни собственной персоной — дело невиданное — или лекция Тихона на тему «чистота — залог здоровья», от которой стены сотрясались? Что-то мне подсказывало — второе.

На Федориной кухне тоже было чисто. И на столе, и под столом, и на полу. Свежий кусок хозяйственного мыла лежал рядом с рукомоем. Бочка накрыта крышкой. Словом, все, как полагается… кроме одного.

Работать на этой кухне сегодня и не начинали.

— А что, Тихон и сегодня готовит для дворни?

— Не могу знать, барыня. — Федора сложила руки на животе. — Тихон только перед господами отчитывается.

— А ты перед кем? — поинтересовалась я, соображая, не набрать ли воздуха побольше и не устроить ли спектакль в стиле Тихона.

— А я перед Серафимой Карповной.

— И что Серафима Карповна? — обманчиво мягко спросила я.

— Серафима Карповна сказать изволили, что ежели барыня велела на кухне не готовить, то не ей хозяйке дома перечить. Как барыня решили, так и будет.

Так, значит. Итальянская забастовка. Ну что ж, я тоже умею играть в такие игры.

— Долго ты вчера кухню мыла? — все так же приторно-сладко спросила я.

— До самой ночи, барыня.

«А нечего было загаживать», — подумала я, но вслух сказала:

— Хорошо вымыла. Молодец.

Она изумленно моргнула. Я продолжала:

— Тяжело, наверное, было. В твоем-то возрасте. Спина, поди, до сих пор ноет.

Она молчала: чуяла подвох, и правильно чуяла.

— Двадцать лет ты в этой семье готовишь, еще при покойной Елене Сергеевне как черную кухню под свою руку взяла, так на себе и тащишь.

— Правда ваша, барыня. Елена Сергеевна, царствие ей небесное, всегда мне доверяла. Ни разу я ее на кухне не видела.

Ну а меня увидишь.

— Двадцать лет у печи да чугунков — не шутка. Спина, руки, ноги к вечеру гудят. Может, мне поговорить с Андреем Кирилловичем? Столько лет верной службы — грех не отблагодарить. Матушка его тебе вольную дала в завещании, а сын, может, даст денег на обзаведение и живи себе спокойно. Заслужила.

Лицо Федоры вытянулось, а я поняла, что попала в цель. Если бы она хотела уйти на вольные хлеба, сделала бы это, получив свободу. Она осталась. И неважно — потому ли, что прикипела к семье и дому, или потому, что всю жизнь делала то, что прикажут, и никогда не знала, как это — решать самой за себя. «Небольшие деньги на обзаведение» помогли бы кому-то, кто готов зубами выгрызать лучшее будущее сперва себе, а потом детям. В случае Федоры — это снятый угол за занавеской и работа до конца жизни неизвестно на каких хозяев.

— Я еще в силах вам послужить, милостивица. — Федора поклонилась. — Дозвольте в вашем доме остаться.