Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Коллектив авторов - Страница 658

Мама как-то спросила меня, могут ли они с отцом приехать пожить со мной. Она умоляла. Это случилось, когда ей уже было за девяносто, и она поняла, что скоро им придется переехать в дом престарелых, если не удастся что-то придумать. И я, который всегда думал, что соглашусь, сказал ей «нет». У меня на то были свои резоны. Я не смог бы работать и одновременно быть постоянной сиделкой у родителей. Я мог бы стать их сиделкой, если бы бросил работу. Но было ли это возможно? Возможно, да, а возможно, и нет. Не бывает воспоминаний без стыда.

Мама умирала три дня. В ее спальне в доме престарелых и в коридоре за дверью толпились родственники и друзья. Ей было девяносто пять, она перенесла несколько инсультов, была очень слаба, и ее мысли иногда путались. Ее тело сморщилось, лицо утратило привычные мягкие черты и превратилось в подобие наскоро нарисованного портрета, причем не сразу узнаваемого. И все же смерть была ей к лицу.

Каждый посетитель склонялся к ее голове, которую она уже не могла приподнять, люди наклонялись к ее губам, к ее рту, который больше не мог издавать ничего, кроме короткого шепота. В затемненной комнате, полной людей, была какая-то странная энергетика, и это создавало ощущение, что она оказалась вне времени, как это иногда происходит с комнатами, где на свет появляются дети. Ей понадобился священник, и священника нашли. Он провел последний обряд. Обряд был ее способом сказать всем нам, кого она любила больше жизни, что она уходит, и она смогла сообщить эту страшную новость, сказав и себе, и нам, что все хорошо, что пришло ее время, и это ее выбор.

Она становилась все слабее, но каждый новый гость доставлял ей радость. Она всегда любила то, что называла «посиделками», – сборища членов семьи и друзей, и ее смерть должна была стать для нее последними, самыми многолюдными «посиделками». Приходило все больше людей, они протискивались мимо тех, кто сидел на полу, прижавшись друг к другу, и мимо тех, кто стоял спиной к стене, шептали извинения, обменивались улыбками, приветствиями, даже шутками, пока не оказывались рядом с ее сморщенным, осунувшимся лицом, утопавшим, как казалось, в чересчур большой подушке. Ее лицо преобразилось, став меньше, но суровее, оно выглядело почти хищным в своем достоинстве и свирепой гордости. Только руки остались прежними. Теперь, однако, они казались чересчур большими и сильными по сравнению с ее хрупким, истощенным умирающим телом.

Она делала жест указательным пальцем правой руки, очень медленно поводя им взад-вперед, знаком приглашая очередного посетителя подойти к ней. К этому моменту она была вконец измучена и не могла даже повернуть голову, но, когда новоприбывший склонялся над ней, ее лицо расплывалось в улыбке, на которую было невыносимо смотреть – столько в этой улыбке было любви и благодарности.

От нескольких инсультов ее мысли путались и мутился рассудок. И все же в последние дни жизни она обрела неожиданную ясность сознания, а вместе с ней и благодать. Каждый вновь прибывший представлялся и ждал ее еле слышного благословения. Через минуту-другую она каким-то образом находила в себе силы произнести какие-то значимые слова каждому, кто приходил с ней проститься. Ее слова всегда звучали уместно, это было странное и неожиданное благословение, и после него каждый уходил утешенный, умиротворенный и немало удивленный. Со времени происшествия на Франклин-ривер я панически боялся смерти, но вот смерть преподнесла нам подарок: смерть, которая порой не только пугает, но и может, если тебе повезет и ты познаешь Божью благодать, даровать покой. Это может прозвучать банально, но в данном случае это правда: мамина смерть за те три дня стала одной из самых прекрасных вещей, которые мне когда-либо доводилось видеть.

Наконец, после долгого приступа кашля, она попыталась прочистить глотку. Было ясно, что она хочет что-то сказать присутствующим. В комнате воцарилась тишина. Она улыбнулась.

«Спасибо вам всем, что пришли, – произнесла она. – Я прекрасно провела время».

Ее руки, которые почему-то запомнились мне больше всего, похолодели. Больше она не произнесла ни слова. В тот же вечер она умерла.

Мама и отец…

Мама и отец, какими же разными они были: он со своей сдержанностью, она со своей импульсивностью; он всегда такой отстраненный, она всегда такая участливая. Мои мама и отец, сами родившиеся в бедности и с удивлением ощущавшие благодарность за то, что все их дети выжили, не испытывали недостатка в еде и лишь изредка испытывали боль, полностью приняли условия неравенства, которые предложил им окружающий мир. Потому что они выжили и жили. Лишь в одном они остались непреклонны – в неприкосновенности своих душ, которые они каким-то образом уберегли от порчи. Мой неграмотный дед понял одну фундаментальную истину. «Если у тебя нет принципов, – сказал он однажды моему отцу, – можешь просто спрыгнуть с причала». Надо написать эти слова над входом в любом парламент и зал заседаний. «Без труда не вытащишь рыбку из пруда», – как-то изрек Том, брат моего отца, всю жизнь трудившийся чернорабочим. Вытатуируйте это на лбу у любого политика и журналиста.

Том умер, играя в дартс в отеле «Сент-Леонардс». Двоюродный дедушка Малышок играл на пианино в отеле «Сент-Леонардс», а также в заведении у мамаши Дуайер. Однажды ночью там произошла потасовка, и в драке его сборник нот разодрали и разбросали страницы по полу. Малышок – его прозвали Малышком, потому что он был тринадцатым из тринадцати детей, – сам изрядно выпивший, подобрал с пола отдельные страницы и продолжил играть, плавно переходя от «Домика в степи»[165] на вырванной левой странице к «Прекрасной мечтательнице»[166] на вырванной правой, не пропустив при этом ни одной ноты.

Мои мама и отец обладали похожим даром – соединять разрозненные фрагменты в некую гармонию в суматохе повседневности. Мои мама и отец своими рассказами и шуточками, своей щедростью и добротой к другим отстаивали необходимую иллюзию, будто их жизни имеют некую значимость в нескончаемой сумятице бессмысленной Вселенной. Чтобы они могли жить, должна была существовать любовь – любовь, которую они ценили превыше всего; они жили этой любовью, боролись за нее и оберегали ее. С течением времени эта иллюзия стала для них с трудом завоеванной правдой. Это было своего рода волшебство, а они – волшебниками.

В своем тщеславии я всегда считал их наивными. Только сейчас, когда я пишу эти строки, я наконец понимаю, что это мне была свойственна наивность.

И вот я, взрослый, стоял перед окном своей детской спальни, раздвинув рукой миртовые ветки, словно мог заглянуть внутрь и как будто снова слушал маму, которая учила меня проговаривать слово «больница», которое, как и многие другие слова, я не мог выговорить, заставляя меня произносить слог за слогом, терпеливо и доброжелательно повторяя эти слоги изо дня в день, покуда мой язык не смог ими овладеть. Боль-ни-ца, боль-ни-ца, и я, шестилетний мальчуган, изо всех сил пытаюсь повторить первый слог и не в силах его произнести, но зная, что каким-то образом мы вместе с ней дойдем до следующего слога. И всю эту любовь, и всю непреходящую силу этой любви я в тот момент, спустя столько лет, был не в состоянии выразить, и у меня снова не нашлось слов, когда ветки папоротника расправились и заново продолжили свое вечное колыхание, что и является приметой их особой мудрости. Я вернулся туда, где съемочная группа установила камеру, и притворился, будто отвечаю на вопросы, которые не имели для меня никакого значения, издавая бессмысленные звуки, как это было, есть и всегда будет со мной, заблудившимся вновь в реке времени.

Глава 8