Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 59

Я слушал. Иногда отвечал коротко.

К девяти стало понятно, что засиделся.

– Мне пора, – сказал я.

– Конечно. Спасибо, что зашли. Вот – фотография, передайте.

Она положила фотографию в конверт, дала мне.

– Алексей.

– Да?

– Если будет ещё время в Ленинграде – заходите. Не как с приветом. Просто. Я могу показать вам Эрмитаж – пройти по запасникам, не по экспозиции. Если интересно.

Я подумал. Это было ценное предложение – для меня. Но и для неё, может быть, тоже.

– Спасибо. Зайду.

– До свидания, Алексей.

– До свидания, Елена Гавриловна.

Я вышел.

На улице было темно. Туман – снова. По Куйбышева шли редкие прохожие, фонари горели жёлтые.

Я шёл к метро и думал о ней.

Елена была не как Нина Васильевна. Городская, образованная, занятая. Холодноватая в манерах. Но – за этой сухостью что‑то пряталось. Я видел в её глазах, когда она спрашивала «ей одиноко?». Видел, когда она сказала «я каждый год говорю поеду – и не еду».

Она не была плохой дочерью. Она была – занятой, увлечённой своей жизнью, и виноватой за это перед матерью. Это разные вещи.

Я подумал – я так же виноват перед своей матерью, в той жизни. Я ей звонил раз в неделю, иногда реже. Был у неё последний раз за полгода до того, как меня сюда забросило. Думал – успею ещё. Не успел.

Здесь – другая мать. Чужая. Но я с ней живу под одной крышей, ем её суп, читаю ей вслух. И – не знаю почему – мне это не в тягость.

Возможно, потому, что Нина – не моя мать. Я перед ней не в долгу. Я с ней – на равных. Это легче.

Я дошёл до метро. Сел в поезд.

По дороге обратно в гостиницу думал: завтра – снова работа с Савицким. И ещё – нужно найти время, чтобы зайти к Бобе. По плану Зимина – я знал только, что мне нужно сказать ему «от Зимина», и Боба меня поймёт. Когда – не знал. Скоро. Может быть, завтра.

Пока – гостиница, сон, Зорин с храпом.

Жизнь шла дальше.

Глава 6

Пятница в Ленинграде началась с дождя.

Дождь – не снег. Я смотрел в окно гостиницы и не мог поверить – в декабре, на широте Ленинграда, со снега вернуться к дождю. Но вот – серая морось, мокрый асфальт, голые ветки деревьев во дворе, с которых стекает.

Зорин проснулся раньше меня – храпеть‑то храпел, а вставал в шесть тридцать. Сидел на своей кровати, читал газету.

– Дождь, – сказал я.

– Ленинград. – Он не оторвался от газеты. – Здесь всё бывает. В декабре дожди – обычное дело. Потом за ночь подморозит, утром гололёд. Будьте осторожны на тротуарах.

– Спасибо.

Я оделся, вышел. Завтрак в столовой – каша, чай, бутерброд. Потом – на Литейный.

К Савицкому я зашёл в десять – он не любил утренних совещаний раньше этого часа, я заметил. Он сидел за столом, перебирал бумаги.

– Воронов. Садись.

Я сел.

– Думал про твою идею вчера, – сказал он. – Про посредника, который ходит по списку. Я согласен – это так. Но нам нужно понять – где он его берёт, этот список. Кто заказывает.

– Думал об этом.

– И?

– Заказчик – не местный. Скорее, Москва. Или – заграница, через Москву. Иконы и автографы – это товар, который имеет смысл только для коллекционера или для перепродажи. На местный рынок Ленинграда такое не уходит.

– Согласен. – Савицкий кивнул. – Тогда вопрос – как наш посредник выходит на этот заказ? Через кого? Должны быть какие‑то связи. Не курьер высокий в плаще – он мелкая сошка. А организатор – у него круг, в котором он живёт, и через этот круг он получает заказы.

– Какой круг?

– Вот это и думаю. Музейный? Возможно. Научный? Возможно. Богемный – тоже возможно.

Он помолчал. Потом сказал:

– Есть один человек. Я хотел тебя с ним свести – раньше или позже. Сегодня – пожалуй, время.

– Кто?

– Боба. Старик‑букинист. Работает в Лавке писателей на Невском. Знает всех в книжной среде Ленинграда – и не только в книжной. Если в нашем деле замешан кто‑то из интеллигентского круга – Боба либо знает его, либо знает, через кого можно узнать.

– И он будет говорить?

Савицкий усмехнулся.

– С тобой – будет.

– Со мной?

– Я давно его знаю. Он не любит ментуру в общем виде. Но если ему интересен человек – поговорит. Ты – ему будешь интересен. Опер из Краснозаводска, без столичных привычек, с чем‑то своим в глазах. Боба такое чует.

Я молчал. Он смотрел на меня.

– Сходим вместе. Сейчас.

– Сейчас?

– Зачем тянуть.

Он встал, накинул плащ. Я надел своё пальто. Мы пошли.

Лавка писателей – на Невском, двадцать с чем‑то. Я её видел два дня назад мельком, проходя мимо. Витрина с книгами, вход через арку.

Внутри – старая, тихая. Длинные полки с книгами, скрипящий пол, запах бумаги и пыли. Пожилые посетители ходили медленно, рассматривая корешки. За прилавком – несколько продавцов. Савицкий нашёл взглядом нужного.

В углу, за отдельным столом, у бокового стеллажа, сидел маленький человек в пиджаке с заплатами. Очки толстые, голова небольшая, седая. Перед ним на столе – раскрытая книга, чашка с чаем, лупа.

Савицкий подошёл. Старик поднял голову.

– Виктор Григорьевич. Какими судьбами?

– Здравствуй, Боба. Пришёл познакомить тебя с одним молодым человеком.

Боба перевёл взгляд на меня. Долго смотрел – секунды три, не отводя глаз. Глаза у него были яркие, голубые, неожиданные на старческом лице.

– Из провинции, – сказал он. – Первый раз в Ленинграде?

– Первый.

– Значит, всё для вас ново.

– Многое.

Он кивнул. Снова посмотрел на Савицкого.

– И зачем привёл?

– Воронов из Краснозаводска. В командировке у меня. Опер по нестандартным делам. Думаю, у него к тебе вопросы появятся – по нашей теме.

Боба смотрел поочерёдно на нас. Потом – снова на меня. Долгий взгляд.

– Хорошо. Я с ним поговорю. Но не сейчас – сейчас работа, посетители, лавку держу один. Приходите после пяти, я закрою.

Савицкий кивнул.

– Приду один?

– Один. – Боба смотрел на меня. – Виктор Григорьевич, прости. Это не про тебя – про то, как у нас работает. С молодым говорю молодому. Ты, если будет нужно, – после.

Савицкий усмехнулся. Не обиделся.

– Понимаю. Ладно. Воронов, в пять – здесь. Я вернусь в Управление, потом расскажешь.

– Хорошо.

Савицкий вышел. Я стоял ещё секунду.

– До пяти, – сказал Боба.

– До пяти.

Я тоже вышел.

Дождь к обеду усилился. Я зашёл в столовую недалеко от Лавки – простую, рабочую, с очередью у раздачи. Взял суп, рагу, компот. Сел, ел медленно. Думал.

Боба знал про меня заранее. Это было ясно по его взгляду – он не удивился, увидев молодого человека из провинции. Он ждал. Возможно, давно – с того момента, как Зимин дал ему сигнал.

Зимин. Я думал о нём всё чаще в последние дни. В Ленинграде он становился ближе – не физически, а ощущением. Как будто город был его территорией, и здесь его присутствие чувствовалось плотнее. В Краснозаводске я его видел один раз вживую – тогда, на приёме в субботник летом. И ещё раз – в финальной сцене с конвертом, когда вырезка пришла. Здесь я его не видел никого, но он был.

К двум я вернулся в Управление, продолжил рутину – оформление протокола по сторожу, заполнение бумаг по делу. Время до пяти тянулось медленно.

В пять ровно я был у Лавки.

Боба запирал дверь изнутри. Увидел меня в стекло, открыл, впустил, снова запер.

– Идём, – сказал он. – Не здесь.

В подсобку. Маленькая комната за основным залом, с дверью, обитой ваткой и дермантином. Внутри – тоже книги, на стеллажах, но другие – большие, тяжёлые, в коже, в коленкоре. Дореволюционные. Несколько папок. Стол с двумя стульями. Электрический самовар.

Боба запер и эту дверь. Включил самовар.

– Садитесь, Алексей.

Я сел. Он сел напротив.

– Меня зовут Аркадий Леонидович, – сказал он. – Боба – это с детства, давно. Все так зовут.