Время с тобой - Коллинз Фиона - Страница 13

Наступила тишина, которую нарушил приступ кашля у мужчины с вонючей трубкой. Передний ряд подхватил, люди начали сплевывать в носовые платки, затем занавес наконец дрогнул, пытаясь открыться, но механизм заел, и девочке-подростку в футболке с логотипом группы «Баззкокс» пришлось выйти, чтобы убрать занавес вручную. Желтая лампочка над сценой освещала две кровати: на одной лежал и читал газету коренастый парень с короткими темными волосами, на другой сидел Эд Крэддок и завязывал шнурки на ботинках. Оба они были одеты в черные костюмные брюки с подтяжками и белые рубашки. Их лица ничего не выражали.

Мэгги казалось, что она слишком бросается в глаза. Зря она сюда явилась, пусть даже Эд и оставил для нее билет. Теперь он решит, что она хочет привлечь его внимание. Ей казалось, что все взгляды устремлены на нее, хотя это Эд был на сцене и собирался произнести свою первую реплику.

Но случилось это не сразу. «Гас» продолжал возиться со шнурками. Встав, он неловко стащил с ноги один ботинок и вынул из него сплющенный спичечный коробок, затем снял другой, из которого извлек раздавленную пачку сигарет, и положил обе находки в карман. Обулся и снова попытался завязать шнурки, чем вызвал у зрителей смех, потому что у него упорно не получалось. Вышло забавно. Затем он зашаркал в «туалет», и Мэгги, к стыду своему, не могла не отметить, что его задница в черных брюках выглядит просто роскошно.

В зале опять воцарилась тишина. Первым заговорил «Бен»: начал пересказывать историю из газеты о старике и грузовике. Конечно, Мэгги знала пьесу – проходила ее на основном курсе английской литературы. Она знала, что первой репликой Эда будет вопрос «Что?». Но с первых секунд ее заворожила его игра. Он был уязвимым, растерянным, испуганным, уморительным. «Бен» же просто произносил реплики, он был невыразительным, не вживался в роль – в отличие от Эда. Подвижного, игривого, убедительного. Мэгги глаз от него не могла отвести: он был так же хорош, как и в роли рок-гитариста Рика Гастингса. В белой рубашке и подтяжках Эд выглядел невероятно притягательно, господи, у него же были кудряшки. Мэгги не сомневалась, что более сексуального «Гаса» в «Немом официанте» мир еще не видел.

Даже громкие крики, доносившиеся из просторного зала для бинго по соседству, не сбивали его с толку. Фредди из-за них терялся и путал реплики, но Эд остроумно использовал их в своей роли. Он закатывал глаза, когда его перебивали наглым «Выше некуда, девяносто!»[17], – и публика смеялась – или напускал на себя сердито-озадаченный вид, когда раздавалось «Семь да семь, семьдесят семь», – и зрители смеялись еще громче. А когда послышался восторженный крик «Дом!»[18], Эд замер на полуслове и выдержал не прописанную в пьесе экзистенциальную паузу, тем самым заворожив «толпу».

К тому времени, как подоспел знакомый поворот сюжета – под дверь просунули конверт, – все семь зрителей оказались полностью покорены Эдом. Мэгги быстро обернулась, чтобы посмотреть на Руперта, который стоял в дальнем конце зала и управлял освещением. Он тоже был в полном восторге.

В финале пьесы, в той самой драматической сцене, когда Бен наставил на Гаса пистолет, момент был почти испорчен громким «Барабанные палочки, одиннадцать!» из соседнего зала, за которым последовал шквал свиста и восторженных «У-у!». Зрители замерли, потом нервно захихикали, но Эд – сама невозмутимость – сохранил испуганную позу. Наконец он расслабился, расплылся в улыбке и застенчиво подмигнул толпе, после чего поклонился коротко и мило. Фредди успел полностью выйти из образа и выглядел просто напуганным. Он положил пистолет на пол и попятился со сцены, чувствуя, что его переиграли.

А Эд продолжал стоять в свете прожектора, глядя на публику сияющими глазами. В них горел огонь осознания, что он действительно талантлив, что в нем и в самом деле что-то есть. «Он прав», – подумала Мэгги. Руперт пробежал через зал и вытащил Фредди на сцену, чтобы оба актера поклонились, но все зрители – за исключением матери Фредди – аплодировали Эду.

– Расскажите своим друзьям, – снова попросил Руперт, обнимая Эда. – Обязательно расскажите всем и каждому!

Мэгги осталась в зале. Никаких кулис тут, по всей видимости, не было, поэтому она слонялась возле сцены, повесив сумку на плечо, пока прочие зрители не разошлись. Наконец из-за занавеса вынырнул Эд в джинсах и футболке. Он выглядел невероятно красивым и буквально лучился изумлением от своего нежданного успеха.

– Ну как тебе? – спросил он, спрыгивая в зал к Мэгги.

– Потрясающе, – ответила она. – Ты был великолепен. А тебе понравилось?

– Очень понравилось! – Широкая улыбка, казалось, намертво приклеилась к его лицу. – Ужасно понравилось, – взволнованно продолжал он, засовывая руки в карманы. – Я чуть не сбежал перед спектаклем. Подумал: какого черта я здесь делаю? Лучше бы в паб пошел или смотрел «Главные хиты». Но разве я не поэтому здесь очутился? Не потому, что смотрел «Главные хиты» и представлял себя поп-звездой?

– Наверное, так оно и есть, – улыбнулась в ответ Мэгги. – Ты был очень, очень хорош.

– Спасибо, – ухмыльнулся Эд. – И спасибо, что пришла.

Господи, он великолепен, подумала она. Светится изнутри.

– Хочешь пойти в паб? – спросил Эд. – Еще только восемь. Можем пойти в «Корону» на Педлар-стрит.

– С удовольствием.

В фойе не было никого, кроме пары женщин за игровыми автоматами в дальнем конце. Одну из них, в красной юбке, Мэгги заметила на спектакле – она сидела у пожарного выхода. Сейчас она с жаром дергала ручку автомата и махала им свободной рукой.

– Молодец, Эд! – крикнула она. – А почему твоя мама не пришла?

– У нее работа! – крикнул в ответ Эд. – Завтра придет! Это Рене, подруга моей мамы, – объяснил он Мэгги театральным шепотом. – Нам лучше к ней подойти.

– Замечательно, – сказала Рене, когда они приблизились к «однорукому бандиту». – Твоей маме обязательно понравится. Правда, скучновато немного – почти ничего не происходит. Но ты так забавно играешь, – тепло добавила она, а потом погрустнела и стиснула руку Эда. – Знаешь, я подумала, может, пойдут слухи о спектакле и твой папа сегодня объявится, – сказала она, выпятив густо накрашенную нижнюю губу. – Узнает, что ты играешь в знаменитой пьесе…

– Нет. – Выражение его лица почти не изменилась, но от Мэгги не укрылась печаль, затуманившая зеленые, как лес, глаза Эда.

– Как жаль, – сказала Рене таким тоном, будто говорила о погоде или о том, что в супермаркете закончились кексы «Баттенберг». – Ну что ж, – жизнерадостно воскликнула она, – тогда, может быть, завтра.

– Да, может быть, завтра. Спасибо, Рене. – Эд отвел Мэгги в сторону. – Чертова женщина, – пробормотал он.

Мэгги только сочувственно поморщилась в ответ. Четырнадцатилетняя девочка, которая расспрашивала Эда о его отце на набережной Саутенда, выросла и укротила свою прямолинейность.

Они прошли через фойе мимо зала для игры в бинго: одна из двустворчатых дверей была открыта, и оттуда доносились радостные вскрики. Кто-то только что собрал две линии. Эд повернулся к Мэгги, грусть в его глазах исчезла, сменившись озорством.

– Не хочешь сыграть? Ты любишь бинго? Это довольно весело.

Мэгги заглянула в зал. Она никогда раньше не ходила на игру в бинго – мама говорила, что туда на инвалидной коляске не попасть. Честно говоря, для инвалидных колясок многие места были недоступны.

– Давай, – задорно сказала она. Игра действительно выглядела весело, и Мэгги была рада чем угодно заниматься вместе с Эдом. – Я, правда, раньше не играла, но почему бы и нет?

– Да ты вовсе не жила! – воскликнул Эд и взял ее за руку.

Они вошли в зал, где на них обрушилась лавина звуков: взволнованные возгласы, смех, голос мужчины, выкрикивавшего в микрофон список номеров, чтобы проверить выигравший билет. А еще цвета: сиденья из блестящего красного пластика, лототрон с разноцветными шариками, контрастные блузки и сумочки и, наконец, сине-желтый ковер с тысячей галлюциногенных завитушек.