Шкатулка Шульгана - Абдеева Гульшат - Страница 8

Глава пятая

Это невозможно

Лезть в окно оказалось непросто. У горизонта вдоль далеких гор на востоке бледнела оранжевая полоска. Во дворах тяжело хлопали крыльями петухи, вот-вот начнут кричать и могут разбудить папу и маму. А я пыхтела и пыхтела, сначала не получалось ногу закинуть, потом руки от усталости никак не хотели подтягиваться. Это только кажется, что невысоко, а если еще и шуметь нельзя, так вообще – как на полосе препятствий. В итоге я завалилась внутрь, ободрав локти. Быстро скинула джинсы, футболку, натянула пижаму, что валялась у дивана, и нырнула под одеяло. Дышала как можно тише, но мне все не хватало воздуха, я втягивала его судорожно и терла друг о дружку замерзшие ступни под одеялом. Решила убедиться, что мама с папой все еще спят, и изучить книжку, но только я прикрыла веки…

– Гульшат, ну ты же взрослая уже. Кто так одежду разбрасывает? – услышала я.

Мама стояла посреди моей спальни и подбирала с пола вещи. Хорошо, что я догадалась запихнуть кроссовки под диван! Комната была залита светом, с улицы доносились звуки лета: мычали вдалеке коровы (это похоже на виброзвонок на телефоне, я иногда попадаюсь), где‐то гудел триммер, невнятно бормотало радио во дворе у соседа. Я чувствовала, как надо всем этим плывет обычная древомагия, обволакивающая и защищающая. Но ее полотно тут же продырявилось, зажужжало осой, ворвавшейся в форточку. Мама испуганно замахала руками, выбежала из комнаты. Вернулась с мухобойкой, но к тому времени полосатая гостья уже была такова. Я нахмурилась, села на диване, убрав со лба растрепавшиеся волосы. Осы, пчелы, шершни облетали дома стороной, для этого в экокружке разучивали каждый год новое заклинание древомагии (насекомые привыкали к старому как раз за одно лето). Так же, как колорадские жуки и гусеницы, которые объедали яблони в округе. Я вспомнила про книжку, нащупала ее под подушкой. Мама сразу заметила.

– Любовная записка? – хмыкнула она.

Я нахмурилась: что за детский сад. А потом вспомнила, как Инфузия Гусеевна застукала нас. Ох, если она хотя бы кончик косы моей видела, примчится к родителям, как только встанет.

– Бабушка звонила? – Я спросила это равнодушным голосом, но на самом деле внутри меня все натянулось, как струнка.

– Писала. Связь там плохая, они ходят на какую‐то горку, чтобы сеть ловить. Вот ведь!

Я вскочила:

– Что? Что она написала?!

Мама удивленно посмотрела на меня:

– Ничего особенного, сообщила, что все хорошо, пробудут еще несколько дней.

– И?.. – Я встала на цыпочки.

– И ничего. – Мама сложила мои джинсы, футболку на тумбочку и вышла из комнаты.

Во мне как будто свет выключили, стало пустопусто, как в пыльной старой кладовке. Бабушка написала и не передала мне привет? Ни словечка?

Папа не успел толком встать, а у них в комнате уже жужжал принтер. Интересно, я найду потом работу, которую буду любить так же?

– Ох, дорогая, гляди, – услышала я расстроенный папин голос, – принтер жует бумагу, как крокодил!

Я подошла к зеркалу, висящему между книжными полками и дверью. Критически оглядела себя, все на месте: коса длинная толстая, я – ровно наоборот. Вот бы не такой тощей быть! Но все это пока не важно, важно то, что принтер в нашем доме не ломался никогда, у дедушки был для этого отдельный заговор. Мамам и папам некогда сочинять такое, им работать надо и нас, детей, воспитывать. Поэтому надежда только на бабушек и дедушек. Я впервые подумала, что мама тоже станет когда‐то бабушкой, смешно. Еще смешнее думать, что мамой ее внуков буду я. Неужели я тогда всю древомагию позабуду? Конечно нет.

Я оделась быстро (удобно, когда в шкафу джинсы, джинсовые шорты и для праздников – джинсовый сарафан), переплела косу. Рука потянулась к розовой шкатулке на полочке перед зеркалом. Я не глядя начала выуживать и цеплять на голову длинные неоновые невидимки. Могу же я быть красивой для самой себя?

Родители хлопотали с принтером, я пила чай одна (непривычно). Намазала кусок бабушкиного хлеба маслом, сверху положила сыр и запивала чаем с молоком и сахаром, вкуснятина! Спрятала в первую попавшуюся книжку эпос, который мы вчера стащили, и читала его, пока родители не видят. Почерк внутри был бабушкин, она отметила карандашом мягко и аккуратно некоторые строки. Например:

Я поежилась. Вспомнила, как читали эпос на уроках культуры края и там рассказывали про подземный мир, куда ушел жить Шульган, брат Урал-батыра. Шульган решил ступить на дурную дорогу, поэтому стал царем всяких чудищ, про это очень любила рассказывать Инфузия Гусеевна, когда заменяла нашего историка. Она тогда даже пудриться забывала. Эпосу, как говорят, много тысяч лет, может, за это время чудища решили стать хорошими? Так я и спросила однажды и после этого еще две недели выше тройки по предмету не получала.

Когда родители, расстроенные поломкой принтера, подтянулись на кухню, я захлопнула книжку и встала. Ничего не поняла из бабушкиных пометок, придется разбираться с Мергеном. Мы договорились, что он придет после одиннадцати, я для него доску в узкой наружной стене штаба расшатала. Так он сможет заходить с улицы. Когда я пробралась туда через дровяник, в кресле уже сидела высокая фигура в черном. Я достала из-за пояса джинсов книжку, аккуратно расправила и протянула Мергену. Под глазами у него лежали темные круги, вид у него был усталый.

– Инфузия устроила допрос. Строил из себя придурка, сколько мог.

– Эм-м, а где она тебя ночью‐то встретила?

Мерген не ответил, наклонился над книжкой:

– Смотри. – Он быстро пролистал страницы. – Здесь кружочками обведены некоторые строфы. Ничего не понятно, правда… Первые буквы вразнобой, в слова не складываются.

Я наклонилась ближе и отпрянула. Ворот толстовки Мергена съехал, и кожа под ним была почти зеленой.

– Что? – удивился Мерген.

Увидел выражение моего лица, нервно облизнул губы. И тут я разглядела его язык, тонкий и раздвоенный. Мои ноги рванули раньше, чем успела подумать голова, и, бедная, тут же поплатилась. Я врезалась в поперечную доску штаба затылком так, что искры из глаз пошли. Это здорово добавило злости и уменьшило ужас. Да, это он и был, ощущение, как будто тебя липким облили чем‐то, а еще ток пустили по коленкам. Иначе чего они так вибрируют?

Мерген поднял ладони:

– Спокойно, это по-прежнему я, Мерген. Ты бы узнала рано или поздно.

Голос у него был немножко другой, и я поняла, что до этого он почти не разжимал рта при разговоре. Иначе частокол острых зубов становился слишком заметным. Значит, он явился к нам невесть откуда, втерся ко мне в доверие, выведал тайны. Мне стало так противно и стыдно. Я почувствовала, как сморщилось мое лицо, как будто гнилую репу под нос сунули.

– Кто ты?

Мерген удивился:

– Я? Человек. Из Канзафера. Из нижнего мира.

Я нервно закивала, ага-ага. Наш мир не единственный, эпос документальный, а я того…

– Кто‐то еще знает про тебя?

Он помедлил:

– Меня Инфузия приютила. Велела никому не говорить.

– Инфузия?! – Меня это поразило больше, чем истинный облик Мергена.

Он кивнул:

– Мне дали ее… контакты. И она согласилась, ненадолго только. Она иногда странно на меня смотрит, убить хочет будто… Особенно после того, как с тобой увидела. Не по себе с ней жить, если честно. Я потому многого не знаю. Даже телефона вашего нет, у нас такие штуки зовут элемтами…

Я медленно попятилась, Мерген снова подался вперед:

– Пожалуйста, не прогоняй меня, кроме тебя я не могу ни с кем поговорить об этом. Дедушка болеет, я думал, твоя бабушка сумеет помочь… Если бы мы нашли хотя бы шкатулку, все решили бы!