"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Шимуро Павел - Страница 110

Я прошёл вдоль берега, низко наклонившись. Четырёхпалые отпечатки водяных зверьков — вот они. Раз, два… пять. Шесть, если считать смазанный у камня. Три дня назад насчитал двенадцать-пятнадцать свежих цепочек, а сейчас вдвое меньше. Половина зверьков перестала приходить.

Птичьи следы тоже сместились. Трёхпалые отпечатки, лёгкие, как штрихи пером, теперь жались к верхнему перекату, ближе к камням. Раньше птицы бродили по всему берегу. Сместились вверх по течению, где вода быстрее, холоднее, чище.

Фауна реагирует раньше человека. Зверьки не умеют анализировать воду, но умеют чувствовать то, чего я пока не чувствую. Они уходят не потому, что вода отравлена. Они уходят, потому что что-то в ней начало меняться. Едва-едва — на уровне, который мой язык не ловит, а их нос ловит.

Я достал черепок из-за пояса и обмакнул палочку в сажу.

«День 4. Вода чистая (визуально, на вкус). Следов зверьков: 6 (было 12–15). Птицы сместились вверх по течению. Индикатор: ЖЁЛТЫЙ».

Три дня. Может, неделя. Может, никогда. Ведь есть вероятность, что зверьки ушли от хищника, а не от воды.

Но я не стал бы на это ставить.

На обратном пути у амбара столкнулся с Аскером — староста стоял на крыльце, распределяя соль. В очереди стояли Кирена, Бран и ещё двое ждали с мешочками. Руфин продал им четыре связки, и Аскер делил с точностью, которая сделала бы честь аптекарю: щепотка туда, щепотка сюда, ни крупинки лишней.

Наши взгляды встретились. Он посмотрел на копьё, на склянку в моей руке, на черепок с записью. Я кивнул. Он кивнул в ответ. Ни слова. Он знал, зачем я хожу к ручью. Я знал, что он знает. Этого хватало.

…

Вечером сел не у грядки.

Привычное место у фундамента, спиной к камню, руки в рыхлом грунте грядки — удобно, знакомо, контур замыкается легко, но сегодня мне нужно больше.

Восточная стена дома. Здесь из-под фундамента выступали корни ясеня — толстые, узловатые, покрытые бурой корой. Дерево росло вплотную к стене, его ствол поднимался на двадцать метров и терялся в кронах. Корни уходили вглубь, в слои грунта, которых грядка не касалась.

Я сел на землю, скрестив ноги. Прижал ладони к ближайшему корню. Кора шершавая, тёплая от дневного тепла. Пальцы нашли трещину и легли в неё, как в рукоять.

Контур замкнулся иначе.

Грядка давала поток ровный, неглубокий, как ручей по мелководью. Корни ясеня были похожи на удар. Волна тепла прошла через пальцы, запястья, предплечья, ударила в локти и хлынула дальше, к плечам, к груди. Мощнее, быстрее, глубже. Ясень тянул корни на метры вниз, и его канал связи с землёй был толще моего запястья.

Я закрыл глаза. Контур: корни — руки — плечи — грудь — сплетение — позвоночник — корни. Замкнутый цикл. Обороты пошли быстрее, и водоворот в сплетении уплотнился до тугого узла.

Пять минут. Десять. Пятнадцать.

Поток стабилизировался. Пульс — шестьдесят. Дыхание ровное. Тело вошло в режим, который я начинал узнавать — глубокий покой при активной циркуляции.

И тогда я сделал то, чего не делал раньше.

Вместо того, чтобы слушать, толкнул.

Уплотнённый поток из сплетения, вниз, через руки, в корни. Не пассивный контакт, а активный импульс. Как выдох через соломинку, когда привык только вдыхать.

Корни не хотели пускать — они отчаянно сопротивлялись. Поток упёрся в стенку, как вода в запертый кран. Я усилил давление. Виски заныли. Лёгкий шум в ушах.

Внезапно мир расширился рывком. Сто шагов корневой сети развернулись перед внутренним зрением не картинкой, а ощущением, как если бы у меня выросла сотня пальцев и каждый касался отдельного дерева.

Ясень подо мной — глубокий, ровный, басовый пульс. Жив, здоров, корни крепкие.

Ольха у тропы — быстрее, мельче, чуть суетливо.

Кусты вдоль ручья — шёпот, едва различимый.

За ними молодые деревья, десятки, их ритмы сплетались в фон, и в этом фоне я искал то, что чувствовал утром рукой у ручья. Искал и нашёл.

Восток. За молодняком, за редколесьем, за тем, что мои глаза никогда не видели. Ритм менялся — уплотнялся. Пульс деревьев там бился чаще, тяжелее, как сердце человека, у которого поднимается давление.

Четыре дня назад аномалия была на самом краю восприятия. Сейчас она стала ближе, может, на километр. Может, на два. Но направление однозначное: к нам.

│Витальная сеть. Активный зонд (прототип). Радиус: ~100 м. Резонанс: 7 %. Перегрузка каналов. Восстановление: 48–72 ч.│

Откат пришёл без предупреждения.

Кровь хлынула из левой ноздри — горячая, густая, она потекла по губе, по подбородку, капнула на рубаху. Пульс подскочил, руки затряслись, и я отдёрнул их от корня, разрывая контакт.

Мир схлопнулся обратно в одну точку: я, стена, вечерний полумрак, вкус крови на губах.

Утёр лицо тыльной стороной ладони. Размазал красное по щеке. Посидел, пока дрожь не улеглась.

Достал черепок. Руки ещё подрагивали, и буквы вышли кривые.

«Активный зонд. 2 сек контакта. Радиус около100 м. Мор ближе, аномалия сместилась к Корню. Откат: кровь из носа, тахикардия, тремор. Не повторять чаще 1 раза в 3 дня».

Восьмой черепок встал на полку.

Я опёрся затылком о стену и закрыл глаза. Голова гудела. Каналы в плечах ныли тупой болью, как перетруженные мышцы после марш-броска.

Два процента резонанса за четыре дня — с пяти до семи. Рост есть, но цена растёт вместе с ним. Пассивное слушание бесплатно. Активный зонд откликнулся кровью из носа.

Зато теперь я знаю: Мор движется — не стоит на месте, ползёт по корням, от дерева к дереву, как яд по венам и Пепельный Корень впереди, на его пути.

Сколько у нас времени?

Неделя. Может, десять дней. Если повезёт.

…

Дом Варгана стоял у внутреннего кольца, напротив Обугленного Корня.

Я подошёл к двери и постучал. Тарек открыл, посторонился молча. Внутри горел светильник, плошка с жиром и фитилём, и в его рыжем свете я увидел Варгана.

Он стоял — не лежал на лежанке или сидел, опираясь на стену. Стоял у дверного косяка, левой рукой держась за выступ бревна, правой рукой схватился за палку, вырезанную Тареком из ясеневой ветки. Вес на здоровой ноге. Раненая едва касалась пола носком, повязка белела из-под штанины.

Лицо серое. Пот на висках. Челюсть стиснута так, что желваки ходили под кожей.

Однако глаза у него живые — те самые глаза охотника, который загнал Трёхпалую в яму и пережил удар когтей.

— Минуту уже стою, — сказал он, и голос был хриплый от усилия. — Тарек считает.

— Минуту двенадцать, — поправил Тарек от стены.

Варган хмыкнул. Потом палка заскрипела, здоровая нога согнулась, и он тяжело сел обратно на лежанку. Выдохнул. Пот стекал по виску к бороде.

— Садись, Лекарь. Раз уж пришёл, то гляди.

Я сел рядом. Тарек молча подвинул светильник ближе.

— Штанину задери.

Варган задрал, и я уставился на слой мази «Чёрный Щит» под чистой тканью, которую Горт менял утром. Аккуратно отвернул край.

Рана выглядела хорошо — края стянуты, швы держатся, кожа вокруг розовая, но не красная. Припухлость спала. Нагноения нет. Мазь работала: жировая плёнка запечатала рану, уголь адсорбировал выделения, мох гасил бактерии на поверхности.

— Мышца как? Тянет?

— Тянет, — Варган скривился. — Когда ногу ставлю, будто верёвку натягивают внутри. Тупо, не остро.

— Это нормально. Ткань срастается, стягивается, отсюда натяжение. Острая боль — плохо, тупая — терпимо. Ещё две недели и будешь ходить без палки, через месяц так вообще бегать, за два уже сможешь охотиться.

— Два месяца, — Варган произнёс это так, будто я сказал «два года». Для человека, который выходил за ворота каждый третий день с копьём в руке, два месяца бездействия больше напоминало каторгу.

Я закрепил повязку обратно. Мужчина опустил штанину и откинулся к стене.

Тарек стоял у двери молча. Смотрел на отца не снизу вверх, как раньше, а ровно. Мальчишка, который всадил копьё в глаз зверю, уже не был мальчишкой.

— Тарек, — сказал Варган. — Выйди.