Мертвый принц (ЛП) - Маршалл Лизетт - Страница 16

Я сунула ложку овсянки в рот и постаралась не растаять прямо на месте.

Еда была горячей и кремовой, подслащённой мёдом и сушёными ягодами можжевельника, и сразу стало неважно, что всего несколько часов назад я уже проглотила трапезу, достойную королей. Голод, как и холод, за последние две недели словно поселился в самом костном мозге. Я ела и ела и ела, не замечая мира вокруг, пока моя миска не опустела, а живот не стал распирать… и именно тогда Дурлейн Аверре опустился на стул напротив меня, руки в перчатках, рога открыты, чёрное пальто искрится росой.

На его лице снова было то тревожно дружелюбное выражение. Ямочка на щеках, искорка доброго веселья в глазах — выражение, принадлежащее его заимствованному имени, а не собственному.

Многоликий принц.

Возможно, я лишь начинаю царапать поверхность этого прозвища, и от этой мысли комок овсянки в моём желудке превратился в камень.

— Нам стоит быть готовыми к отъезду, — сообщил мне Дурлейн без всякого приветствия, откинувшись на спинку стула и закинув одну длинную ногу на другую.

Нам — безо всякого вопроса. Моя собственная готовность считалась само собой разумеющейся, и даже его бодрый голос Анселета не мог скрыть прямого требования.

— Я нашёл тебе ещё немного чистой одежды и поговорил по-хорошему с ребятами, которые видели, как ты пришла сюда прошлой ночью. Я почти уверен, что болтать они не станут.

Я сглотнула.

— Если ты имеешь в виду, что угрожал им…

Его бровь взлетела вверх, и даже этот жест выглядел слишком энергичным для человека, который насмешливо смотрел на меня через стол во время нашего полуночного ужина.

— Я не угрожаю своим друзьям.

— Друзьям?

— По крайней мере, они так думают.

В его улыбке мелькнуло что-то похожее на лезвие ножа, и на самое короткое мгновение он снова показался мне совершенно знакомым.

— Если возражаешь против моих методов, ты, разумеется, можешь прибегнуть к своим. Мне не терпится увидеть, как наша хозяйка воспримет новость о том, что ты разделываешь её гостей.

Я вздрогнула.

Не стоило. Не стала бы, если бы хоть на полминуты подумала… но подразумеваемое обвинение резануло слишком глубоко, подняв воспоминания.

Дурлейн наклонил голову, прежде чем я успела оправиться; его взгляд был острым, как кинжал.

— Ах. Снова казни ведьм?

— Знаешь, что действительно улучшило бы наши разговоры? — хрипло сказала я, проклиная собственные бессознательные рефлексы и опасные тайны, которые они могли выдать. — Если бы ты потерял ещё один глаз.

Его ямчатая улыбка Анселета застыла.

— Или, в качестве альтернативы, если бы ты потеряла язык.

Мне не следовало огрызаться.

Я никогда не огрызалась, и он был худшим возможным противником, с которого можно было начать, тем самым человеком, чья помощь была мне нужна, чтобы вернуть Ларка в мои объятия. Но он был тем ублюдком, который отравил Полу. Тем жестоким принцем, который однажды станет ещё одним королём, охотящимся на ведьм. Снять эту улыбку с его лица, пусть даже на одно мгновение оказалось слишком, слишком приятно… и что бы я ни сказала и ни сделала, гнилой ублюдок всё равно нуждался во мне, разве нет?

— Я думала, ты хотел, чтобы я говорила? — прошипела я в ответ резким шёпотом; безрассудная глупость этих слов была столь же восхитительна, как и напряжение на его лице. — Прошлой ночью ты, кажется, настаивал, чтобы я открыла рот. Дай знать, если мне следует считать этот приказ отменённым.

— Я не припоминаю, чтобы отдавал какие-либо приказы.

Его голос оставался мягким, пронизанным той тревожной нотой сочувствия Анселета. Тихая ярость, вспыхнувшая в его глазах, рассказывала совсем другую историю.

— Я лишь предложил тебе перестать вести себя как упрямый ребёнок. Похоже, ты игнорируешь этот совет с поистине впечатляющим размахом.

— И что тогда? — мои руки напряглись. Уруз тяжело и обнадёживающе лежал у моего бедра, на расстоянии одного движения от пальцев. — Ты собираешься изменить свой подход, как обещал?

Я ожидала какого-нибудь резкого ответа или, возможно, вспышки обжигающего огня, которой я вполне заслуживала… но на одно неподвижное мгновение Дурлейн лишь смотрел на меня.

Это был тот самый взгляд, которым он смотрел на меня в кладовой Свейнс-Крик. Отчасти раздражение, отчасти пустое недоверие, и самое тревожное — узкоглазый интерес, пригвождающий меня на месте, словно жука, которого собираются изучить и вскрыть. За его спиной гомон не прекращался. Голоса, смех, глухие удары и звон посуды… словно огнерождённый принц и беглая ведьма вовсе не сидели в самом тёмном углу комнаты, измеряя друг друга взглядами и всё глубже и глубже увязая в каком-то безрассудном состязании упрямства.

Я знала, что в этой борьбе могу только проиграть.

Я не отвела взгляда.

— Нет, — наконец сказал Дурлейн, словно придя к какому-то выводу, и хотя его голос всё ещё оставался мягким, это была уже иная мягкость. Не тёплая. Не дружелюбная. Скорее, полная колючек и чертополоха — как тот полушёпот, что звучал в темноте нашей камеры. — Мне мало помогло бы что-то менять. Ты представляешь такую же опасность для самой себя, как и для всего остального мира, и, похоже, одинаково мало понимаешь и то и другое. Оставайся здесь. Я вернусь с сумками.

Чёрная вспышка — и он исчез.

Я осталась сидеть, моргая на пустой стул напротив — не зная, было ли это уступкой или новой атакой, но тревожно уверенная в одном: я только что сделала путь к горе Эстиэн куда более неприятным для самой себя.

Истинный Дурлейн Аверре, холодный и вороновидный, без сомнения, был бы способен выйти из трактира, не заплатив по счетам. С другой стороны, его добродушная маска Анселета и помыслить о таком не могла, сколько бы младших сестёр ни ожидало его в подземельях Лескерона — и потому мне пришлось ещё десять минут стоять у двери, пока этот ублюдок шутил с другими постояльцами, громко рассказывал о своих планах вернуться к горе Аверре и всё больше и больше золота запихивал в руки трактирщику, несмотря на его смертельно смущённые возражения.

Эта щедрость могла бы показаться трогательной, если бы я так ясно не понимала, что это всего лишь тщательно рассчитанная взятка.

Но наконец он закончил прощаться. Я не стала ждать, пока он подхватит свои сумки и догонит меня, а без дальнейших церемоний повернулась к двери. Снаружи, за пределами этой душной комнаты с крошечными окнами, небо было привычного кремнисто-серого цвета, воздух — свежий и прохладный; я ступила на утрамбованную земляную дорогу, втянула в лёгкие глубокий глоток воздуха без запаха дыма…

И оказалась лицом к лицу с тюремным стражником.

Я замерла.

Замер и он.

Мы оба моргнули. Одновременно.

Неподалёку водопады Серебряного Рога продолжали реветь, низвергаясь с утёсов нагорья. За моей спиной голос Хедды поднялся над гомоном, сообщая Дурлейну, что ей жаль трактирщиков, которых он встретит по дороге домой. А в двух шагах передо мной, помятый и сонный, стоял человек, который двенадцать часов назад принёс мне то, что должно было стать моей последней трапезой в этом мире — теперь один, и в его взгляде ясно читалось узнавание.

Мне следовало убить его.

Для этого хватило бы одного лёгкого движения пальцев.

Но Ларка не было рядом, чтобы прикрыть мне спину, чтобы сказать, что всё безопасно, и я замешкалась. Чёрт возьми, я замешкалась — и стражник отшатнулся от меня на два шага, схватился за меч и заорал во всё горло:

— Ведьма!

Позади меня трактир погрузился в тишину.

В эту внезапную, смертельную тишину.

Мне нужно было бежать. Я знала, что должна бежать; эта мысль оставалась ясной даже сквозь грохот воды и рёв паники в моих ушах — нужно было сразить его эйваз, потому что теперь уже не имело значения, кто увидит руны, а потом убираться к чёрту из этого места и никогда не оглядываться. Но глаза этого человека были устремлены на меня, он видел меня, и мои пальцы не двигались. Его глаза были на мне — и я снова увидела тело Кьелла: его сильные руки, превращённые в окровавленные обрубки, его тёмную кожу, перепачканную грязью и кровью и…