Танец с огнем (СИ) - Костадинова Весела - Страница 68

Марат молчал. Девушка продолжать не стала, только едва замявшись, вышла прочь из кабинета.

19

Впервые собираясь на интервью, Дана чувствовала себя неуверенно. Пресс-секретарь Ярова сообщила, что тот назначил встречу в одном из Московских парков — не типично для такого рода мероприятий, но она не возражала. Понимала почему. С одной стороны подобраться к ним близко люди Марата не смогут, с другой — факт встречи станет известен Лодыгину очень быстро. И если она хорошо знала мужа — будет для него еще одним элементом раздражения.

А может, женщина усмехнулась отражению в зеркале заднего вида, и ревности. Марат, со свойственным ему упрямством, слал ей один букет за другим каждый день. Розы, лилии, орхидеи, полевые цветы и сложные композиции — он не повторялся. И в каждом букете была записка с приглашением.

Дана на них не отвечала. Принимала букеты, выбрасывая послания в мусор. Разжигая в нем злость и упрямство, неконтролируемый гнев — единственную слабость, которую она знала.

Яров терпеливо ждал ее на скамейке в парке, подставив лицо солнцу. Огромный, сейчас больше похожий на спортсмена или телохранителя, нежели на успешного бизнесмена, он наблюдал за утками в озере, ничуть не смущаясь того, как иногда оглядывались прохожие, изумленные и его изуродованным лицом и огромной фигурой.

На несколько секунда Дана остановилась, пытаясь успокоится. С их последней встречи прошло всего десять дней, а было ощущение, что все случилось вчера. И как она не старалась — остыть пока не могла.

И все же подошла и спокойно поздоровалась.

Яров встал, снимая темные очки.

— Пройдемся? — тихо спросил он, — или здесь начнем?

— Мне все равно, — ровно отозвалась Дана, понимая, что уже провалила работу, даже не начав ее. Как можно задавать вопросы человеку, один вид которого вызывает столько эмоций?

Алексей все понял. Вздохнул и сел на скамью, жестом приглашая присесть и ее. Она повиновалась, но постаралась сесть так, чтобы случайно его не задеть. Долго молчали, глядя на отблески солнца на воде, которые, как ни странно, успокаивали.

— Почему парк? — вдруг спросила женщина, не глядя на спутника.

— Мне было пять, когда я впервые приехал в Москву, — вдруг совершенно искренне отозвался Алексей, наблюдая как утка чистит свои перья. — Даже после Краснодара, и уж тем более нашей станицы, Москва меня напугала. Знаешь… мы шли с мамой по улицам, и мне жутко хотелось домой. К деду, к нашим бескрайним полям, к просторам, к которым я привык, к животным… здесь все было чужое, холодное…. Безразличное. И мой отец — тоже. До этого он навещал меня, но всегда не долго, наездами. Приедет, уделит необходимое время и уедет, — он вздохнул. — Я не знаю, что тогда произошло между родителями, но он заставил маму привезти меня сюда. Дед возражал, но… — усмехнулся, — папаша умел прогибать людей. И вот… я оказался в Москве. Первый день, помню, не хотелось даже есть. Мама старалась уговорить, они с отцом покупали мне все самое вкусное — а мне не хотелось. Так прошло несколько дней, мама вся извелась. И тогда Ангелина — она помогала маме в той квартире, где поселил нас отец — позвала нас гулять сюда. В этот парк, Дана. В зелень деревьев, к озеру, тогда здесь было еще больше птиц, чем сейчас. И… это место напомнило мне о доме. Из каменной тюрьмы я словно попал в кусочек дома. И впервые за несколько дней поел… — его голос стал тише. Дана боялась даже пошевелиться, внимательно его слушая. — Потом мы приходили сюда каждый день: я, мама и Ангелина. Отец — никогда. Он все время был занят, уделяя нам всего пол часа в день. И когда осенью мы вернулись домой, Дана, от Москвы я вспоминал только это место, этот парк. И прихожу сюда, когда хочу… быть собой.

Дана молчала, сложив руки на груди и внимательно глядя на Ярова. Он же смотрел только на пруд. Грустно, с едва заметной тоской в глазах. Словно снова оказался мальчишкой, у которого еще нет груза за плечами, а только мама, Ангелина и это место.

— Ты… — она слегка замялась, — всегда любил… землю?

— Да, — легко ответил он. — Это потрясающее чувство, когда ты смотришь на золотистые поля, Дана. Когда вдыхаешь полной грудью запах трав, сена, когда видишь стада и понимаешь, что все это — результат твоей работы, твоих людей, твоей семьи. Я с детства рос среди таких же фермеров, мой дед никогда не запрещал мне бывать с ним в полях, даже когда я сгорал на солнце до волдырей. Смешно, да? — он грустно посмотрел на женщину, — жизнь любит пошутить. Дед звал меня тогда угольком… — он посмотрел на свои изуродованные руки, на большие ладони на одной из которых не было мизинца.

— Сейчас, — Дана тихо перевела дыхание, — я знаю, что ты выкупаешь мелкие хозяйства… не по той ли же схеме, по которой действуют рейдеры?

— Зачем? — пожал он плечами. — С людьми всегда можно договориться. Сначала выкупить те предприятия, которые из-за неумелого руководства сами дышат на ладан — поверь, таких тоже хватает. Имея базу, можно развиваться, если, конечно, — он пристально посмотрел на нее, — не найдется тот, кто станет прогибать под себя.

— Слышал о новой схеме, которую практикуют в Сибири? Выдавливание через гранты….

— Да, — кивнул Яров, — еще один схематоз. Поддержим отечественного производителя, — ехидно и зло усмехнулся он. — А проблема, Дана, одна — малый бизнес беззащитен. Чтоб малышу выжить, он должен уметь договариваться со своими коллегами. Создавать объединения, защищать не только себя, но и своих коллег. Нанимать юристов, распространять информацию. Агропромышленный комплекс сейчас — золотая жила. И много кто хочет поучаствовать в ее разработке. Схем много: откровенное рейдерство, обвинения через гранты, есть и еще более жестокий вариант — объявить в хозяйстве карантин и перебить всю скотину — якобы африканская чума свиней, ящур, пастереллез. Приезжает комиссия Россельхознадзора, ветеринары с бумажками. Все поголовье — под уничтожение. Коров, телят, овец, свиней… Фермер стоит и смотрит, как тех, кого он выхаживал ночами, кого кормил с бутылочки, грузят в машины и увозят на убой. Через месяц-два приходит официальное письмо: «диагноз не подтвердился, ошибка лаборатории». Компенсация — по заниженным нормам, 30–40 % от реальной стоимости. Хозяйство уничтожено, кредиты висят, люди разбежались.

Он повернулся к Дане, глядя прямо в глаза.

— Это не просто потеря бизнеса. Это уничтожение смысла жизни. Потому что для фермера его стадо — не актив на балансе. Это семья. А когда ты видишь, как твою семью убивают на твоих глазах по фиктивным документам… после этого многие просто не встают. Даже если потом дадут новую субсидию — уже поздно. Нет сил, нет желания...

Дана молчала, чувствуя холодок по спине.

— И в итоге? — спросила она тихо.

— В итоге агропром превращается в поле нескольких вертикально интегрированных холдингов. Они эффективны в цифрах — да, объемы растут, экспорт зерна бьет рекорды. Но они никогда не заменят то количество рабочих мест, которое давали малые и средние хозяйства. Не они кормят регионы, не они держат деревни. Малый и средний бизнес — это 60–70 % занятости в сельских районах. А когда его выдавливают — остаются пустые села, брошенные фермы и люди, которые уезжают в города на стройки и вахты.

Они несколько минут молчали. А после Яров продолжил.

— Думаешь у крупных агрохолдингов нет проблем? У того же Лодыгина только за последние три года две вспышки ящура на фермах были. И? В отличие от малышей, он и другие крупняки умеют откупаться. Ящур — это мгновенный запрет на импорт мяса в стране, Дана, с полным уничтожением поголовья. Но крупные холдинги легко обходят законы, указывая в документах, что была вспышка пастереллеза, например, куда менее опасного заболевания. И все, на этом всем спасибо, все свободны, — он внезапно замолчал.

— Ты тоже крупный игрок, — заметила женщина.

— Да, — согласился Алексей. — Я тебе больше скажу — я продолжаю расширение бизнеса…. — он замолчал. — Но руки марать некоторыми вещами не стану, — добавил сквозь зубы, — они и так уже…. — недоговорил. Замолчал, опустив голову.